Есть веские основания полагать, что после того, как Успенский познакомился с Гурджиевым, суровая Гурджиевская доктрина «тайного человека», согласно которой человек — машина, имеющая очень маленькую надежду получить свободу, в сочетании с романтическим отрицанием мира, присущим самому Успенскому, толкнула его к позиции стоической покорности. Так или иначе, он мало писал после совместной работы с Гурджиевым. Последняя книга, опубликованная при его жизни, «Новая модель Вселенной» (1931), в которую вошёл «Экспериментальный мистицизм», является сборником эссе, первоначально написанных в его до-Гурджиевские дни, переработанных и осовремененных. Во многих главах обсуждаются тс же темы, что и в «Tertium Ощапит42\ четвертое измерение, сверхчеловек, вечное повторение и собственная версия новой физики. Но через все это проходит эзотерическая идея: представление о том, что за повседневным миром мы можем найти следы тайной руки, влияние эзотерических школ, чьи учения предлагают единственную надежду на спасение из колеса жизни. Успенский неистово верил в свою идею и в свои последние дни, считая Гурджиева отравленным источником, он строил планы поездки в Центральную Азию — район мира, где наиболее вероятно, как он верил, можно найти следы тайных школ. Такая поездка не стала бы первым путешествием Успенского на восток. До встречи с Гурджиевым, в дореволюционной Москве и Санкт-Петербурге он уже был известным журналистом, в ос-hobiкш благодаря своим рассказам о поисках чудес в Индии» Египте, на Цейлоне и в Центральной Азии. На самом деле, именно благодаря его славе Гурджиев решил заманить его к себе» Возвратившись в Москву после бесплодного поиска таинственных школ, Успенский с удивлением обнаружил, что источник секретного учения находится прямо у него во дворе. Правда, потом, в свои последние дни, глотая Монтраше1 стаканами, Успенский с ностальгией вспоминал первые годы своей журналистской карьеры в России, время, когда он ещё не знал Гурджиева, а его собственные лекции о сверхчеловеке и четвертом измерении собирали тысячи слушателей. Он вспоминал также ночные сборища в петербургском кафе «Бродячая Собака», излюбленном месте встречи поэтов-символистов и других участников авангарда, места, где Успенский общался с кругом Анны Ахматовой. В той же среде жили и Брюсов, и другой поэт, с которым мы ещё встретимся в этой книге, Андрей Белый. Есть все основания полагать, что, не свяжи Успенский свою судьбу с Гурджиевым, о нем говорили бы сегодня с таким же придыханием как о Бердяеве, Мережковском и Соловьеве. И так влияние «Tertium Organum» на русский авангард в последние годы привлекает все больше внимания. Рассуждения Успенского о высшем пространстве оказало влияние, среди прочих, на художника Казимира Малевича. Даже Бердяев, который очень критично относился к оккультному влиянию Рудольфа Штейнера на русскую интеллигенцию, говорил об Успенском как о единственном писателе-теософе, которого стоит читать.