Стараясь не смотреть на эти смертоносные клыки, она взяла в ладони его лицо и прижалась губами к его губам…
Открыв глаза Порция разглядывала висевший над кроватью балдахин — все ее тело ныло и болело так, словно ее избили палкой. Но куда мучительнее была боль, разрывавшая сердце. Самым же странным было другое… то, что при этом Порции отчаянно хотелось вернуться назад. Снова оказаться в том же самом склепе, вновь стать такой, какой она была в то время, — самоуверенной девочкой, готовой пожертвовать всем, даже собственной жизнью, ради прекрасного юноши, которого она любила невинной и пылкой любовью.
Увы, сон только напомнил ей, что и Джулиан когда-то хотел сделать то же самое. Что он готов был с радостью пожертвовать возможностью и дальше существовать в шкуре бездушной твари только ради того, чтобы не подвергать риску ее жизнь. Порция перевернулась на бок, прижала к груди смятую подушку, стараясь унять ноющую боль в сердце, и стала думать, что изменилось. Какую же власть имеет над Джулианом эта Валентина?
Порция зажмурилась, стараясь уснуть. Конечно, будет лучше, если на этот раз ей ничего не приснится. Глаза у нее стали понемногу слипаться, но не успела она снова погрузиться в сон, как ее слуха коснулась негромкая мелодия. Прижимая к груди подушку, девушка села, растерянно захлопав глазами. Неужели приснившийся ей сон вызвал к жизни призраки ее прошлого?
Накинув поверх ночной рубашки шелковый пеньюар, она направилась к двери, приоткрыла ее и стала прислушиваться, почти не сомневаясь, что мелодия существует лишь в ее воображении. К удивлению Порции, музыка стала громче — красивая и печальная колыбельная, которой кто-то убаюкивал спавших мирным сном обитателей дома.
Поплотнее запахнув пеньюар, Порция сбежала по лестнице. Царившая в доме темнота не отпугивала, а радушно приветствовала ее, словно долгожданную гостью, открывая девушке свои объятия. Не прошло и нескольких минут, как она уже стояла на пороге музыкального салона, жадно впитывая в себя звуки рояля.
За роялем сидел Джулиан. Его пальцы порхали по клавишам, любовно лаская их, словно женское тело, и рояль отзывался на ласку с нежностью и пылом влюбленной женщины. Порция невольно заслушалась. Да, солнечные лучи представляли для него смертельную опасность, зато лунный свет, струившийся сквозь широкое эркерное окно, относился к Джулиану с явным обожанием. Луна, словно любуясь им, осыпала серебряными поцелуями его шелковистые волосы, ласкала призрачными пальцами мужественный профиль, словно намереваясь отлить его в серебре.
Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем ошеломленная Порция сообразила, что Джулиан играет «Реквием» Моцарта, ту единственную часть, которую композитор успел закончить незадолго до своей трагической смерти — он умер совсем молодым, не дожив до тридцати пяти лет. Ей уже доводилось слышать «Реквием» в исполнении церковного органа, но Порция даже не представляла себе, что подобную вещь можно исполнять на рояле, да еще с таким чувством и глубочайшим пониманием переживаний, вложенных в нее композитором. Глядя на порхающие по клавишам пальцы Джулиана, нетрудно было поверить — как гласила легенда и ходившие вокруг этой истории многочисленные слухи, — что таинственный незнакомец, заказавший Моцарту «Реквием», стал предвестником его преждевременной смерти. В исполнении Джулиана «Реквием» звучал как жалоба и одновременно как торжественный гимн — песнь человека, воспевающего и оплакивающего собственный смертный удел, перед тем как его голос умолкнет навсегда.
Позабыв обо всем, Джулиан целиком отдался игре, вкладывая в нее весь пыл своей измученной, истерзанной голодом души и поднимая ее до невероятных высот драматизма. Последняя нота повисла в воздухе, словно звон кафедральных колоколов в морозную полночь, и наступила оглушительная тишина.
— Ты по-прежнему играешь, как ангел… — мягко сказала Порция, стряхнув с себя наваждение. — Несколько странно для человека, уверяющего, что продал душу дьяволу, ты не находишь?
Казалось, Джулиан ничуть не удивился, когда, подняв голову, обнаружил замершую на пороге комнаты Порцию.
— Это одна из моих любимейших вещей, — негромко сказал он. — Ты помнишь, какую надпись обнаружили потом на полях нот? «Fac eas, Domine, de morte transire ad vitam»[5], — процитировал он с легкостью перейдя на латынь.
Порция была вынуждена признать, что не слишком сильна в латыни — ей всегда было интереснее читать о ведьмах и оборотнях, чем утруждать себя изучением мертвых языков. А латынь всегда навевала на нее смертную скуку.