Сумасшедшая с верхнего этажа – чем чаще я говорю себе, что нельзя так думать о ней, тем сильнее эта мысль впечатывается в мое сознание, – уронила пакет с продуктами, присела на корточки и, кряхтя и отдуваясь, собирает их. Два апельсина покатились по брусчатке двора в сторону сточной канавы.
– Простите, позвольте помочь, – говорю я, метнувшись за апельсинами.
Мою ногу пронзает боль.
Женщина встает и протягивает пакет, чтобы я положил туда апельсины.
– Мне очень жаль.
– Что вы там делали? – спрашивает она, указывая на чулан.
Почему-то я чувствую себя виноватым, как будто вторгся на чужую территорию. Я все еще задыхаюсь, и поэтому мне непросто изъясняться.
– Не знаю. Я просто искал мусорный бак.
Женщина пожимает плечами. По крайней мере, на этот раз она на меня не кричит. Это мой шанс разузнать хоть что-то об этом доме, поэтому я пытаюсь успокоиться. Я хочу узнать, почему дом в таком хорошем районе почти заброшен, но стоит мне начать: «Вы не подскажете…», как ночь взрезает вопль боли. На мгновение женщина отшатывается, ее маска самообладания рушится, и я вижу на ее лице ужас, неприкрытый ужас маленькой девочки – как вспышка, как маленькое облачко, закрывшее лик луны и тут же развеявшееся. Из сточной канавы выбирается кошка, лениво идет к нам, подергивая хвостом и мяукая – душераздирающий вопль. Может быть, именно она и издавала эти звуки, пока я был в чулане?
– О Лалу… – Женщина бормочет что-то по-французски, воркуя с кошкой.
Я не могу спросить у этой женщины все, что мне нужно выяснить, а она уже перестала обращать на меня внимание, поэтому я поспешно говорю:
– Вы знаете Пети?
– Excusez?[13]
– Пети. Люди, которые живут в нашей квартире. Кто они?
– Нет. Никаких petits[14], – отвечает она.
Не знаю, может быть, проблема в моем произношении или она просто не понимает, что я имею в виду, но вот уже в который раз за сегодня у меня складывается неприятное ощущение, что я что-то не так говорю.
– Неважно. Извините.
Я поворачиваюсь к двери подъезда, и женщина за моей спиной отчетливо произносит:
– Детей нет. Тут не для жизни.
Я вхожу в подъезд, ускоряя шаг. Кажется, что эта ее фраза преследует меня, и я бегу вверх по лестнице, не обращая внимания на боль в ноге, – как маленький ребенок, пытающийся обогнать чудовище в темном коридоре ночью. Мне нужно вернуться в безопасное пространство квартиры. К чему-то привычному. Я продрог до костей, моя душа окоченела от холода, и мне нужна Стеф. Стеф успокоит меня, утешит.
Но когда я прибегаю на наш этаж, на лестничной клетке темно, а дверь заперта. Я обшариваю карманы и только тогда вспоминаю: я не взял ключи. Я стучу в дверь, сбивая костяшки. Если Стеф в душе, она меня не услышит. Потом я вспоминаю разбудивший нас сегодня грохот. Я ломлюсь в дверь, пока дверная рама не начинает дрожать.
– Стеф! – кричу я. – Стеф!
Сумасшедшая поднимается за мной по лестнице в темноте и выходит на нашу лестничную клетку, прижимая к себе пакет с продуктами. Я направляю луч телефона в ту сторону и замечаю неодобрительное выражение на ее лице. Пошатываясь, она взбирается по ступеням.
– Вам быть тут нельзя, – говорит она из темноты, и ее слова патокой текут ко мне по чернильной тьме. – Тут ничего хорошего.
Не знаю, чего она добивается. И я слишком устал, чтобы в этом разбираться. Мой телефон гаснет, и я, опустив руку, приваливаюсь к двери. Если Стеф в квартире, она меня уже услышала, а если она вышла, пока я был в том чулане, мне остается только ждать, когда она вернется. Теперь, когда я перестал шуметь и выключил фонарик на мобильном, в темноте оказалось довольно уютно. Я быстро привык к поскрипыванию старого дома и приглушенным звукам музыки, доносящимся откуда-то издалека, будто из давно позабытых смутных воспоминаний.
Я закрываю глаза. Все равно ничего не видно, но у меня тяжелеют веки, голова опускается на грудь. Я позволяю тишине объять меня. Наверное, я успеваю задремать. В какой-то момент дверь за моей спиной распахивается, и я падаю в проем, прямо под ноги Стеф.
В любой другой день мы посмеялись бы над этим происшествием, но сейчас Стеф просто переступает через меня и отворачивается, поправляя полотенце.
– Ты вернулся. Что ты там делал? Тебя так долго не было.
– Ничего.
Я переворачиваюсь и медленно поднимаюсь. Похрустывают суставы, ноют мышцы.
Я встаю и хромаю в спальню. Стеф переодевается в пижаму в стиле «просто-оставь-меня-в-покое», и я неожиданно для себя возбуждаюсь. Я представляю, как она сбрасывает полотенце, толкает меня на кровать, и мы занимаемся любовью, охваченные романтикой Парижа.