Снова гаснет свет, и теперь потолок выглядит как усеянное звездами ночное небо. Брахман и три женщины исчезают, и на пьедесталах вдруг оказываются другие фигуры – запечатленные в воске участники бала-маскарада. Над ними мерцают звезды, и в игре света и тени кажется, что они вальсируют. Постепенно на краю комнаты загорается свет, оранжево-розовый, будто наступает венчающий бал-маскарад рассвет. Из динамиков доносится объявление – участников экскурсии просят пройти в дальнюю дверь комнаты и продолжить осмотр музея.
Пока остальные покидают зал, я осматриваю помещение, думая, как же создателям этой инсталляции удалось добиться всех этих эффектов. Выставка, очевидно, довольно старая, но все еще производит впечатление тем, насколько тут все продумано. Наверное, внутри пьедесталов установлен специальный механизм, опускающий первые фигуры и поднимающий вторые в тот момент, когда гаснет свет. Я осматриваю потолок в поисках причудливых светильников и отверстий, откуда поступал теплый воздух, но искусственный рассвет слепит глаза, и я ничего не вижу. Бормоча что-то бессмысленное, просто чтобы показать экскурсоводам, мол, в зале еще кто-то есть, я на ощупь пробираюсь к двери. Ее нет! Я веду кончиками пальцев по стене, но ощущаю лишь шероховатость дешевого бархата, которым она обита. Наверное, я прошел мимо нужного места. Я возвращаюсь, по-прежнему ослепленный. Это небольшая комната, дверь находилась справа от меня. Даже если она…
За моей спиной слышится какой-то грохот, в углу кто-то тяжко вздыхает.
– Кто здесь?
«Они в нашем доме, Марк».
«Этого не может быть. Наверное, это просто…»
Стук… Стук…
«Они внутри. О господи…»
«Стеф, не надо».
У меня перехватывает дыхание, в груди ноет. Пытаясь вдохнуть, я поспешно иду ко второй двери комнаты, но не могу… все еще не могу найти…
Загорается обычный свет, зеркала в комнате поблескивают. Я тут один.
Но кто же тогда вздыхает за моей спиной?
Я оглядываюсь и смотрю на пьедестал. Ни фигуры африканской женщины, ни испанской танцовщицы – там стоит высокая девушка-подросток с длинными светлыми волосами. Это не часть выставки: на девушке джинсы, красная футболка и кроссовки с принтом Скуби-Ду. Стройная, симпатичная, она похожа на Одетту, но не совсем. Она… господи, это… это не Зоуи. «Посмотри на нее еще раз», – уговариваю я себя. Это восковая фигура. Загляни в ее глаза.
Зоуи. Ей четырнадцать лет. Словно она никогда и не умирала.
А теперь она улыбается. Я подхожу ближе. Она открывает рот…
– Oh, monsieur, pardonnez![23] – Экскурсовод возвращается в зал и поспешно направляет меня к выходу.
Дверь прямо в центре обитой бархатом стены. Я оглядываюсь через плечо, смотрю на пьедестал, но восковая фигура там – даже не девушка. Это испанский танцор в смокинге и с моноклем. Господи, Марк, возьми себя в руки!
В соседнем зале я вижу восковую фигуру Элтона Джона у пианино, молодую пару, снимающую сэлфи с Майклом Джексоном, женщину в парандже, делающую знак «мир» рядом с Бараком Обамой, позируя для фотографии, фигуру комика в усыпанном блестками наряде. Мое сознание не способно совместить улыбающихся туристов и ужас этих мертвых-но-не-совсем восковых фигур. Уверен, это просто сказывается посттравматический синдром – темнота и странность этого места, все эти вспышки в зале, должно быть, вызвали во мне какие-то воспоминания. Но я не могу отделаться от ощущения, что стеклянные глаза восковых фигур следят за мной, пока я блуждаю по залам музея, стараясь расслабиться и ожидая, когда же успокоится сердцебиение и восстановится дыхание.
В одном из залов на обитом красным бархатом пьедестале восседает фигура знаменитой французской актрисы. Черный парик в форме боб-каре чуть съехал в сторону, а когда я прохожу мимо, одна ресница отклеивается и падает ей на колени. Меня неотвязно преследует мысль о том, что волосы, которые использовались для сознания парика и ресниц, все еще в какой-то мере живы. Хотя я один здесь, комната полнится чуждым присутствием.