Войдя в заводское помещение, где «Свора» устраивала казни, Рэй словно погрузился в огромный мутный аквариум. Каждый шаг давался ему с трудом. Голова разболелась, его снова затошнило. В глазах поплыло. Казалось, само помещение противится его присутствию. Оно пыталось задавить Рэя, отвергая его мертвую, но по каким-то неведомым причинам оказавшуюся в этом мире сущность. Находиться в этом месте было почти невыносимо. Но он упорно продолжал идти вперед.
Вот они — тени. Омерзительные и чудовищные. Они витали вокруг, выползая из стен, нависали с потолка, протягивая к Рэю холодные безобразные щупальца. Они были так пропитаны ужасом и кровавой вакханалией, происходившей здесь, что Рэю стало совсем плохо. От него завоняло гнилью и затхлостью. Он вспомнил, как на кладбище его стошнило чем-то черным и склизким, и ужаснулся пришедшей в голову мысли. Ведь когда из него вылилась чернота, он почувствовал необыкновенную легкость, как будто что-то лишнее покинуло его тело. Здание кишело черной энергетикой, протухшей и склизкой, пожирая и пропитывая собой все вокруг и вряд ли что-то уже сможет препятствовать этому гниению.
Вот они! Три нити, что тянутся из скопления теней. Одна отделилась от двух других. Он напал на след. И теперь никогда его не потеряет. Он пойдет по нему — как изголодавшийся дикий пес, почуявший запах свежей плоти.
Глаза Рэя вспыхнули зеленым. Тени расступились, уползая в черные норы. И несмотря на то, что Рэю до сих пор было дурно, в его зеленых глазах засверкали молнии.
Хорст Вайгль делал то же, что, как ему казалось, делали нацисты, когда война была еще не проиграна, но никто уже не сомневался, что рассерженный «русский медведь» скоро будет топтаться своими неуклюжими лапами по нацистским останкам, — напивался.
Он не был нацистом, но по изощренности своих методов отправки людей на тот свет мог дать фору почти любому концлагерному душегубу. Потому в свое время его и принял в «Свору» этот псих, Виола Мадена. Будь он неладен!
Надо сваливать. Хорст «опрокинул» стопку виски. Кивнул бармену: «еще». Во время заварушки Мадена прихватил с собой этого французского «щенка» Кристофера и свалил, велев Хорсту ждать их и не высовываться.
Очередная порция виски отправилась в путешествие по организму Вайгля. Дерьмовое пойло! И место дерьмовое. Снова кивок: «еще». Да уж, ситуация — просто слов нет. Стопка опустела. И следующая. За ней — еще одна. И еще…
Заведением «Пьяный Гризли» в этой части района в основном пользовались люди с достатком ниже среднего, да и то, когда дела шли совсем худо. Находилось оно в конце переулка, который заканчивался извилистым поворотом и тупиком. Вывеска на углу дома, направляющая к «Гризли», давно не работала, болтаясь на двух болтах. Но у заведения все-таки сложилась своя репутация, и его посетителям вывески не требовались. Дорогу они и так знали.
Хорст Вайгль не был постоянным посетителем, но резонно рассудил, что тут его точно будут искать в последнюю очередь. Тупые копы. «Stumpf! Stumpfe Esel! Ахахах!»2 Они рыскали по городу, но за последние недели даже близко не приблизились к нему. Интересно, как там тощий француз и итальяшка?
Бармен отошел от стойки и направился к подсобке.
— Эй, приятель! — громко обратился к нему Вайгль. — Ты надолго собрался слинять?
Бармен поджал губы. Ему не понравился акцент, с которым говорил этот тип. Австрийский, что ли?
— Я хочу получать это хреновое пойло без задержек! — не унимался налакавшийся Хорст.
Бармен вернулся за стойку, достал из-под нее бутылку и поставил перед ним.
— Три бакса — и пей сколько хочешь, приятель, — почти вежливо сказал бармен.
Почти. Хорст пошарил в кармане куртки и выудил из него пятерку и бросил ее на стойку. Бармен уже хотел было прихватить купюру, но Вайгль резко схватил того за запястье и сжал пальцы. Ну и хватка! Он же пьян вдрызг, а держит так, словно вместо пальцев у него стальные прутья! Бармен скривился. Вайгль слегка улыбнулся и сказал:
— Мне нужен стакан, приятель. Я всё-таки в баре, а не в хлеву.
Он отпустил бармена, и тот сразу же выставил перед ним стакан.
— Сдачи не надо, junge3.
Бармен не понял, как назвал его этот пьяный тип, но ноющая кисть подсказывала, что пять баксов стоят того, чтобы на время усмирить свой гонор. Бармен направился в сторону подсобки. Никто из находившихся в заведении не отреагировал на эту сцену.