«И этот чудесный кофе, и это прекрасное лицо — оба принадлежат Индии!»
В очередной раз отворяется стеклянная дверь, и медленным шагом, сосредоточенно уставившись в пространство перед собой, входит Харбанс. Даже издали он выглядит утомленным и каким-то потерянным. Сгорбленные его плечи, поблескивающие сединой виски словно предупреждают: «Мы измучены до предела, просим не оговаривать с нами». Искоса оглядев сидящих поблизости людей, он поспешно направляется к одной из боковых кабин. Я поднимаюсь с места, догоняю его, и в кабину мы входим почти одновременно. Через минуту-другую к нам присоединяются Нилима и Арун, а также пришедший с ними Бхуван Шарма, специальный корреспондент одного из бомбейских еженедельников. Он стал очень популярным после отчетов о «деле Нанавати»[78]. В Дели он намерен взять интервью у кое-каких высокопоставленных политических деятелей, а также собрать материал для статьи о третьем пятилетием плане. Дел у него по горло, и он с трудом выбрал время, чтобы прийти сюда. Харбанс объясняет мне, что с Бхуваном Шармой они подружились еще в Лондоне. Своего друга он зовет просто — Бхуван-бхаи[79].
— Нынче нет ничего невозможного, — говорит Бхуван-бхаи, напоминающий манерами и жестикуляцией бывалого адвоката. — Но для успеха необходимы две вещи — во-первых, такт, а во-вторых, контакт. Такт — дело ваше, что же касается контакта, берусь обеспечить его вам с кем только пожелаете. Если вы надеетесь прожить без этих факторов, предсказываю вам полнейшую неудачу.
— Значит, как в цирке — фокусы и акробатика? — ворчит Харбанс. — Собственной цены искусство уже не имеет, существенно лишь одно — умеете вы плясать под дудочку людей со средствами или еще не научились.
— Но ведь такова жизнь, — возражает Бхуван-бхаи, широко разведя руки. — Что мы можем с этим поделать? Времена, когда ценились талант, трудолюбие и честность, давно канули в вечность. Нынче даже сами эти слова превратились в архаизмы. Нынче заказывает музыку и заставляет плясать под нее других тот, у кого есть деньги. Но мало плясать, вы должны от души полюбить даже ту самую плеть, которой он станет подстегивать вас. И если после удара плетью вы еще способны вилять хвостом перед ее хозяином и выделывать по его приказу всякие штуки, все обстоит отлично. Пропитание ваше обеспечено! Не способны — пеняйте на себя, вас ждет голодное существование. Вам даже не убежать на волю, в пампасы или джунгли. Кто же потерпит, чтобы вы самовольно покинули клетку, которую хозяева соорудили специально для вас и которая так дорого обошлась? Если вы все же попытаетесь удрать в родные заросли, незамедлительно откроется, что вся трава давно уже на корню закуплена хозяевами жизни и вы не смеете даже носа в нее сунуть, ясно? Вот тогда-то вы подожмете хвост и сами, по доброй воле, вернетесь в клетку, станете привычно жевать заготовленные для вас сено и покорно выделывать те же самые штучки. Иного выхода у вас нет!
Харбанс свирепо рычит, словно перед ним и вправду положили постылое хозяйское сено.
— Вот я и говорил ей — занимайся своими танцами дома! Нет, ей нужна публика, ей нужно и меня втянуть в эти дрязги! Но хватит с меня и того, что я повидал во время турне по Европе. Не желаю больше участвовать ни в чем подобном.
— Тогда уж сразу вели связать мне руки-ноги и бросить в колодец! — кричит Нилима. — Ишь чего захотел — чтобы я сидела дома и без конца показывала своя танцы этим глупым куколкам да картинкам на стенах! Я ведь знаю, из-за чего ты так говоришь.
— Я не имел в виду ничего подобного, — в том же тоне возражает ей Харбанс. — Эти цирковые номера не для меня, вот и все. Сегодня повстречайся с тем-то, завтра поди на прием туда-то. Спрашивается, что это такое? А это, говорят, налаживаются контакты. Для чего? А для того, чтобы нас поддержали влиятельные люди, чтобы о нас говорили в высоких сферах, чтобы нас знала публика и чтобы на представлении слышались громкие похвалы, чтобы о нас трубили газеты, чтобы нас приглашали в самые известные дома… Я уже давно из кожи лезу, но толку что-то не видно.
78