Рассаживаясь по автомобилям, гости долго обменивались прощальными рукопожатиями, желали друг другу доброй ночи, благодарили хозяев:
— Thank you very much for this nice dinner and the pleasant evening[90].
— Правда, угощение было чудесным! Просто замечательным!
— О Нилима, какой же ты приготовила пудинг! Восторг! Непременно поучусь у тебя! В самом деле, так хочется самой готовить эти удивительные индийские блюда!
— О да, мне тоже ужасно нравится индийская кухня. Но сегодня, я думаю, вы превзошли саму себя.
— Thank you! Thank you very much![91]
— Мы чудесно провели время. Many-many thanks!
— Good night! Good night everybody![92]
— Good night!
— Приходи к нам, Нилима! И ты тоже, Харбанс!
— Good night!
Когда гости из посольства уехали, Гупта, садясь в свою машину, спросил Нилиму:
— Как ты считаешь, политический секретарь и вправду закупит оба первых ряда?
— А почему бы нет? — удивилась она. — Он же сам об этом сказал…
— Если так будет и в самом деле, мы очень скоро сможем устроить второе представление.
— Сейчас не время говорить о билетах, — раздраженно пробурчал Харбанс, которому надоела вся эта кутерьма. — По крайней мере, было бы неплохо забыть о них хотя бы перед сном.
— Завтра я пришлю еще два комплекта по двадцать пять рупий и четыре комплекта по десять рупий, — пообещал Гупта, захлопывая дверцу машины. — Вся морока была из-за этих двух передних рядов. Все остальное нетрудно продать перед самым началом, у входа.
— Вот и прекрасно! Good night! — попрощался с Гуптой Харбанс и сейчас же отошел от его машины.
— Если мне понадобятся кое-какие адреса, завтра позвоню тебе по телефону, — крикнул ему в спину Гупта. Лицо Харбанса приняло такое выражение, что, пожалуй, не задержись здесь эта машина, он затопал бы в ярости ногами и отпустил бы пару крепких словечек. Когда уехал и Гупта, у ворот дома остались Харбанс, Нилима, Сукумар и я.
— Банкет удался на славу, — произнес Сукумар. — Но я не сказал бы, что эти люди хоть сколько-нибудь интересуются искусством.
Он по-прежнему все воспринимал серьезно. Харбанс скривил рот, словно ему хотелось заодно послать ко всем чертям и искусство, и зашагал во двор.
— А мне понравился профессор, и его жена тоже, — поддержала разговор Нилима. — Не все ли равно, интересуются они искусством или нет. Да и как можно это сказать, если мы были с ними всего один вечер?
— Да, да, конечно, мы ничего не можем сказать об этих людях, — проворчал Харбанс. — Идемте в дом.
— Они простые, сердечные люди, — продолжала Нилима. — И политический секретарь всегда говорит так интересно.
— Потрясающе интересно! — хмыкнул Харбанс.
— А разве нет? Если уж начистоту, так на нем держалась вся компания, иначе давно бы все принялись зевать от скуки!
— Ты права. А теперь хватит об этом.
— Ты же хозяин, и это была твоя забота — поддерживать разговор за столом. А ты…
— Ну-ну, так что же я?
— А ты сидел букой. Можно было подумать…
— Что подумать?
— Можно было подумать, что ты только что вернулся с похорон.
— Может быть, зайдем все-таки в дом?
— В самом деле, профессор и его жена очень хорошие люди…
— Да, да, хорошие. Разве я сказал, что нет?
— Я сама вижу, что они тебе не понравились. Конечно, если ты так настроен против политического секретаря, как могут тебе понравиться люди, которые имеют хоть какое-то к нему отношение?
— Вот и правильно. Я же не отрицаю этого.
— Тебя все люди раздражают, вот ты и не можешь ни с кем поладить.
— А еще что ты скажешь?
— Что тут можно сказать?.. Между прочим, политический секретарь просил тебя приехать к нему завтра и послезавтра. А ты о нем…
— Замолчишь ты наконец или нет? — взорвался вдруг Харбанс. — Политический секретарь! Политический секретарь! Если уж не понимаешь ничего, так лучше помолчи, чем говорить глупости.
— Как будто ты все понимаешь! — не сдавалась Нилима. — И отчего это ты так настроен против него? Разве ты видел, как он убил кого-нибудь?
— Нет, не видел! А вот это видел! — Харбанс ударил кулаком по ладони другой руки.