Выбрать главу

И вновь он долго странствовал, вернулся в Индию и жил там как изгнанник, пока не умер, и была с ним милость Аллаха.

Эта сказка имела грандиозный успех. Бартон, однако, был вынужден предварить свой рассказ объяснением, почему бедуины считают позором вполне естественную физиологическую реакцию. По их обычаям все, кто слышал этот звук, должны притвориться, что ничего не произошло — иначе обесчещенный убьет любого из насмешников.

Поглядывая на Алису, Бартон заметил, что рассказ понравился и ей. Она выросла в консервативной и глубоко религиозной семье викторианской эпохи, ее отец был епископом, брат — бароном. По мужской линии Лидделы вели свой род от Иоанна Долговязого, сына короля Эдуарда; мать Алисы была правнучкой эрла. Но жизнь в Мире Реки и долгая связь с Бартоном заставили ее отказаться от многих предрассудков.

Затем он пересказал историю о Синдбаде-Мореходе, хотя и здесь пришлось приспосабливаться к жизненному опыту ганопо: они никогда не видели моря, поэтому Бартон превратил его в реку, а птица Рух, унесшая Синдбада, стала огромным золотым орлом.

Ганопо не остались в долгу, выложив легенды о совершенно непристойных приключениях своего героя — старого пройдохи Койота.

Бартон расспрашивал туземцев, пытаясь понять, как они связывают свою религию с реальностями здешнего мира.

— О, Бартон, — отвечал предводитель, — это вовсе не тот мир, в котором мы должны были очутиться после смерти. Это не та страна, где маис вырастает за день выше головы мужчины, где есть хорошая охота на кроликов, которых всегда настигают стрелы. Здесь мы не соединились ни с нашими женами, ни с детьми, ни с предками. Здесь нет духов гор и рек, скал и кустарников, они не бродят тут и не говорят с нами.

— Но мы не жалуемся. Здесь мы счастливее, чем в мире, из которого ушли. У нас много еды — еды лучшей, чем была там, и мы не должны тяжко трудиться, чтобы добыть ее. А ведь в прежние времена нам приходилось не раз вступать в бой, чтобы защитить свои поля. Нам хватает воды, мы ловим рыбу, не знаем лихорадки, убивавшей нас прежде. И потом, здесь нет болезней и старости, от которых мы теряли силы.

5

Тут предводитель островитян нахмурился, с его лица сошла улыбка и голос дрогнул от беспокойства.

— Скажи мне, странник, слышал ли ты о возврате смерти? Я говорю о вечной смерти. Мы живем на маленьком острове, и сюда приходит мало людей. Но от тех, кто здесь бывает, и от тех, с кем мы беседуем на берегу, мы слышим странные и тревожные вести. Люди говорят, что вот уже некоторое время ни один из умерших не поднимается вновь. Если человек убит, то он больше не проснется на далеком берегу рядом со своей чашей. Скажи, это правда или одна из сказок, которыми люди любят пугать других?

— Не знаю, — честно ответил Бартон. — Мы проплыли сотни миль, видели на своем пути несчетное число граалей и заметили то, о чем ты ведешь речь.

Бартон замолк, размышляя. Буквально на второй день после Великого Воскрешения начались воскрешения малые — или перемещения, как их обычно называли. Если человека убивали, если он кончал самоубийством или погибал от несчастном случая, то неизбежно на следующий день вновь оказывался живым — всегда в другом месте, не там, где обитал раньше, часто очень далеко, даже в другой климатической зоне.

Многие приписывали воскрешения вмешательству сверхъестественных сил, но большинство, в том числе и сам Бартон, жаждали более рациональных объяснений. Все разговоры о чудесах следовало отбросить. «Не к духам нужно обращаться!» — говаривал бессмертный Шерлок Холмс. Достаточно обратиться к законам физики.

По своему собственному опыту, вероятно — уникальному, Бартон знал, что тело умершего человека воспроизводилось со скрупулезной точностью. Оно воссоздавалось по проведенным ранее записям; раны исцелялись, пораженные ткани возрождались, утраченные конечности восстанавливались.

Где-то под поверхностью этого мира находился огромный термоионный конвертер, преобразующий энергию в материю. Очевидно, он использовал тепло железо-никелевого ядра планеты. Миллионы грейлстоунов, основание которых уходило в глубину, являлись терминалами этого механизма. Они образовывали сложнейшую систему, при мысли о которой у человека начинала кружиться голова.

Связаны ли с ней устройства для записи на клеточном уровне структуры мозга? Или, как полагал Фригейт, она осуществляется с невидимых орбитальных спутников, наблюдавших, подобно Богу, за каждым живым существом, видевших все и вся, даже гибель ничтожного червя в земле?

Никто ничего не знал; а если и знал, то хранил эту тайну в себе.