Наконец он закончил и Кокэчу, вдруг став похож на чудовищную птицу Абарга-шубун из страшной сказки, начал одевать свою шаманскую одежду. Надел на голову круглую войлочную шапку, сверху насадил железную корону с оленьими рогами. Одел халат из шкуры с пришитыми спереди и сзади звериными онгонами из черного железа, и взялся за бубен.
Братья быстро свежевали овцу, а Кокэчу, стоя рядом, забил в бубен, обратив лицо в сторону восточного неба, стал призывать старшего сына главы всех черных небожителей:
В этом месте младший брат открыл два новых туеса и полными чашами стал брызгать сначала арзу, а потом хорзу в восточное небо. За ним другой брат стал брызгать кровью зарезанной овцы.
Овцу братья разделали, не отделяя голову и копыта от шкуры. Когда все было готово, Кокэчу умолк, отложил бубен, и они понесли овечью шкуру с головой и копытами к лесу. Нашли молодую развесистую березу и на длинных палках набросили шкуру на верхние ветви – головой в восточное небо, растянув копытами в стороны.
Из ключа принесли воды и, налив в наполненный мясом котел, поставили на огонь.
Пока варилось мясо, Кокэчу приказал двоим старшим братьям нарвать травы и сделать чучело человека, а сам снова взялся за бубен и продолжал молиться. Теперь он просил Эрлиг-хана помочь ему заставить тайчиутского Таргудая отказаться от преследования Тэмуджина и его семьи.
Младший брат, помешивавший в котле оструганной палкой, обернулся и негромко сказал:
– Мясо готово.
Кокэчу сам выбрал лучшие куски из котла – левую лопатку, верхние позвонки и ребра – и с молитвами стал бросать их в огонь. Горячие угли шипели с паром и дымом. Братья ломали и подбрасывали сухие сучья.
Покончив с жертвами, братья уселись с восточной стороны от огня и принялись за пиршество. Ели долго и старательно, утоляя голод.
Насытившись и выпив чашку супа, Кокэчу посмотрел на небо – семеро старцев поднялись к вершине. Он налил вина в чашу и при свете огня долго разглядывал что-то в нем.
– Таргудай спит, – сказал он наконец. – Несите чучело сюда.
Братья принесли на свет огня пузатое травяное чучело.
– Положите сюда, – Кокэчу указал недалеко от костра.
Положили.
– А теперь отойдите подальше, – сказал Кокэчу, махнув рукой.
Те скрылись в темноте. Кокэчу, сидя на земле, взял из травы бубен и, закрыв глаза, раскачиваясь из стороны в сторону, стал тихо стучать по нему колотушкой. Он стучал сначала медленно, потом понемногу убыстряя, все чаще и чаще, а затем глухие звуки бубна пошли сплошным гулом, далеко разносясь по ночной степи и вдруг резко оборвались. Стало тихо. Кокэчу отбросил бубен в сторону и одним прыжком вскочил на ноги. На черном от сажи и крови лице, отражая огонь костра, хищно поблескивали широко открытые глаза. Замерев, он постоял, потом закружился на месте, издавая жуткие крики филина и, растянув руки в стороны, пригибаясь, стремительно пошел вперед. Пометавшись по сторонам, он приблизился к чучелу, крадучись, трижды обошел его по кругу и склонился над ним, напряженно вглядываясь в него.
Братья, стоявшие в шагах пятидесяти от костра, будто слышали какой-то разговор между Кокэчу и чучелом. Недолго спустя Кокэчу взял из кострища горящую головню и воткнул в чучело в том месте, где был пухлый живот, потом опалил ему обе руки. Сказав что-то чучелу еще, будто грозя ему, Кокэчу встал, отбросил в сторону дымящуюся головню, сорвал с головы корону, отошел на несколько шагов и обессиленно упал в траву. Братья подбежали к нему, склонились – тот, похрапывая, спал глубоким сном.
Тут же взял все дело в руки второй брат.
– Принеси архи, быстро! – сказал он одному, обернулся к другому: – А ты порви и разбросай чучело!
В два прыжка младший поднес туес, налил ему на ладонь. Тот, торопясь, стал отмывать лицо у спящего Кокэчу от сажи и крови. Другой быстро рвал опаленное огнем, дымящееся чучело, разбрасывал вокруг.
27
Сэг – иногда встречающийся возглас в шаманских призываниях. По-видимому, древнее устаревшее слово, значение которого утрачено.