С великим облегчением и надеждой в душе Тэмуджин пустился в обратный путь. С дороги, проезжая керуленскую степь, он отправил братьев с сообщением к Джамухе, а сам, торопясь домой, повернул в горы.
IV
Пасмурным, дождливым вечером он добрался до своей поляны. Еще на подходе к ней, проезжая мимо оленьей тропы, где скрывались мать Оэлун с младшими, он увидел их обратный след.
Подъехав к опушке, на месте большой и кожевенной юрт сквозь пелену дождя он увидел два чума, покрытых корой и травой. Над ними поднимался сизый дым. «Нукеры постарались, – почти равнодушно подумал он, проезжая к коновязи. – Ладно, хоть есть где от дождя укрыться…»
Радости от возвращения к родному очагу не было – не было здесь Бортэ, той единственной, которая могла согреть ему сердце. Все вокруг, казалось, было одето холодом и пустотой, будто он приехал в безлюдное место.
С огромной усталостью, медленно, словно старик, он слез с коня. На стук копыт из обоих чумов вышли домочадцы: мать Оэлун, младшие братья и нукеры. Тэмуджин мельком оглядел их, сухо поздоровался и прошел мимо них в большой чум. За ним вошли остальные.
В новом жилище было пусто, словно в каком-то охотничьем пристанище, и одни лишь прокопченные камни очага напоминали о прежней их жизни. Тэмуджин вздохнул, молча покосившись глазами вокруг, прошел на хоймор.
Мать налила ему суп из единственного оставшегося у них старого медного котелка, взятого ею в побег.
«Молочной еды теперь не будет», – безразлично, как о чем-то постороннем, подумал Тэмуджин, вспомнив о зарезанных меркитами коровах и телятах.
Принимая из рук матери чашу, хотел спросить, что у них осталось после меркитского грабежа, но промолчал, мысленно махнув на все рукой.
Утолив голод, он отдал чашу матери и, отвечая на ее вопросительный взгляд, коротко рассказал о своей поездке и обещании хана, рассеянно выслушал ее о том, как они прожили эти дни. Оказалось, что Боорчи и Джэлмэ (те сидели у входа, скромно потупив взгляды), вернулись еще два дня назад и помогли матери Оэлун устроить жилье. Они же сходили на охоту и добыли на еду жирную косулю.
Лишь рассказ нукеров о том, какой дорогой ушли меркиты и до какого места они их проводили Тэмуджин выслушал внимательно.
– С того места, где Минж[25] выходит из гор в открытую долину, мы повернули назад, – сказал Боорчи, – отсюда будет три дня пути.
– Видели Бортэ? – спросил Тэмуджин.
– Да, – коротко сказал Боорчи.
– Она всю дорогу ехала на одной лошади с Хоахчин, – добавил Джэлмэ.
– Меркиты трогали ее?
Отводя взгляды в стороны, нукеры кивнули головами. Краснея от стыда перед ними и матерью, Тэмуджин насильно выдавил из себя:
– Сколько раз?
– Пока мы шли за ними, они трижды ночевали в горах, – хмурясь, тяжело подбирая слова, говорил Боорчи. – Ставили походные майханы, заводили туда Бортэ и мать Сочигэл, и сами заходили к ним…
Прижившаяся в груди боль, – еще с того мгновения, когда он увидел с горы, как меркитские нойоны уединялись в юрте с ее Бортэ, – все это время нывшая где-то под сердцем, снова разгорелась, овладела им. Тэмуджин невольно взглянул на женскую сторону, где раньше была постель Бортэ. Вновь будто наяву представилось ему, как они здесь давили ее, срывали с нее одежды, ему стало трудно дышать. Будто задохнувшись от дыма, он вскочил на ноги, выбежал наружу.
Дождь все накрапывал. Тэмуджин пошел к реке, сел на мокрый прибрежный камень. Долго смотрел, как поверхность реки рябит под дождевыми каплями. Из головы не уходили мысли о Бортэ.
Сзади раздались шаги по травянистой тропе; по мягкой поступи Тэмуджин узнал мать.
– Иди спать, сынок, тебе надо набираться сил, – она подошла, положила руку ему на голову.
Отвращение вновь охватило его, когда он подумал, что надо возвращаться в большой чум.
25
Минж (Менза), – река в Монголии и России, вытекает из Хэнтэйских гор, пересекает российскую границу и впадает в р. Чикой (Сухэ).