– Хорошо, – наконец, сказал Тэмуджин. – Я прощаю ваши семьи и самих вас отпускаю, потому что уважаю храбрых и честных людей. Вина ваших отцов и братьев перед моим родом немалая, но вы сумели искупить ее. Вы не побоялись прийти на смерть ради своих, потому и заслужили прощение. Вам вернут скот, – ровно столько, сколько у вас было отобрано, и никто вас больше не тронет.
Подростки, с великим облегчением на лицах, словно они избавились от тяжелой ноши, устало опускали плечи, невидящими глазами глядя на него. Старший первым опомнился от великой радости, склонился в низком поклоне, за ним и другие, прижав руки к груди, поклонились Тэмуджину.
– Остальных, – уже не глядя на них, приказывал сотникам Тэмуджин, – гоните в общую толпу! Пусть во веки веков они будут в рабстве в моем улусе, – изживать вину своих предков.
Сотник махнул воинам, те оцепили круг и погнали пленных. На месте остались немногие – только что освобожденные из плена семьи. Пав на колени от взрослых до малых, они молча уткнулись головами в землю.
– Правильно ты сделал, – сказал хан, задумчиво глядя на кланявшихся меркитов, качая головой, – очень мудро и справедливо ты поступил, сын мой. Каждый должен получить по своим заслугам.
– Я бы тоже так сделал, – сказал Джамуха.
XIV
На другое утро они поехали вверх по речке Тугнэ – там, в нескольких местах вдоль ее берега, была собрана добыча с меркитского похода. Согнанные со всех куреней, стояли толпы пленных меркитов, стада и табуны из разных краев долины. Еще вечером хан распорядился, чтобы тысячники находились там и ждали их.
Выехали рано. Впереди рысили хан с Тэмуджином и Джамухой, в десятке шагов за ними кучками следовали их свиты. Приотстав шагов на двести, вытянувшись сотенными колоннами далеко по сторонам, двигались отряды войск охраны – по нескольку сот всадников от каждого улуса. Впереди и по бокам, на гребнях сопок редкой цепью маячили дозорные.
Утро, как и во все эти дни, начиналось ясное, безоблачное; воздух все еще хранил остатки ночной прохлады. Солнце, оторвавшись от горизонта, красноватым кругом висело над склоном сопки, ласково пригревало первыми лучами. В степи просыпались кузнечики – то и дело крупные, пестрокоричневые насекомые с тяжелым треском взлетали из-под копыт, удалялись шагов на тридцать и, замолкая, падали в траву. Поднималась мошка, густыми роями витая вокруг, облепляя лошадей, заставляя их непрерывно взмахивать хвостами.
Ехали молча. Хан отчего-то был не в духе, будто у него случилось что-то неприятное. Утром, при встрече, он окинул Тэмуджина и Джамуху безулыбчивым взглядом, сухо обронил:
– Что ж, поехали, – воссел в седло и первым тронул коня.
При выезде из куреня он за что-то зло отругал своего сотника и больше за всю дорогу не проронил ни слова. Тэмуджин с Джамухой недоуменно переглядывались между собой, пожимая плечами, но спросить хана, что у него случилось, почему он не в духе, не решались. Боясь его потревожить, они помалкивали всю дорогу, гадая каждый про себя, что могло так омрачить хана.
«Уж не оттого ли сердится, – подумывал про себя Тэмуджин, – что разочаровался в нашем походе, что из-за меня задерживается в этом глухом краю, а у него, может быть, в ханстве неотложные дела дожидаются?»
Выбравшись на увал, в пяти или шести перестрелах, под склоном высокой сопки они увидели огромное скопление людей. Будто на великий праздник, на тайлган или наадан[29], собрались тут люди, только не видно было многочисленных костров и котлов над ними, и народ стоял неподвижно, в безмолвии, без игр и веселий.
Под дальними увалами, облепив склоны холмов сплошными пестрыми крапинками, паслись согнанные стада и табуны.
Вокруг меркитской толпы по широкому кругу, вольно рассыпавшись по склонам, темнели боевые сотни монголов и кереитов.
На ближней стороне, прямо на их пути, сойдя с лошадей, толпилась кучка людей. Тэмуджин вгляделся и по их виду догадался, что это тысячники. На шлемах у них пышно развевались разномастные кисти, среди них яркими шелковыми накидками выделялись кереитские вожди.
Скоро те заметили приближавшихся хана и нойонов, вскочили на лошадей, быстро разобрались по улусам и выстроились. Тэмуджин, продолжая вглядываться в них, заметил, что его киятских тысячников здесь было всего трое, с ними был и Мэнлиг, четверо были джадаранские, а все остальные, десять или одиннадцать – кереитские.
Тогорил подскакал к своим тысячникам, отрывистым голосом спросил:
– Ну, что тут у вас?
За всех ответил один из вождей, мужчина средних лет, с хмельной полуулыбкой на лице, по развязному и смелому виду более других приближенный к хану. «Видно, тоже родственник», – подумал Тэмуджин и внимательно оглядел его, запоминая.
29
Наадан (монг.) – игры, обычно, монгольское троеборье: стрельба из лука, конные скачки, борьба.