Поэтому, хотя поначалу он собирался пригласить нойонов к себе в курень, чтобы показать им свое величие и богатство, угостить всех до отвала, одарить каждого, а потом и выразить им свою волю, позже решил воздержаться от этого. «Лучше поговорю с ними в другом месте, может быть, у тех же джелаиров, как тогда, осенью, – подумал он. – Зато смогу держаться свободно, без оглядок».
Джамуха оделся и вызвал сотника охраны. Тот пришел, коротко поклонился и стал неподвижно. Сквозь бесстрастный взгляд воин внимательно присматривался к нему: в добром ли духе молодой нойон, чего от него сегодня можно ждать.
– Поедешь к джелаирскому Тохоруну, – строго сказал Джамуха, оглядев его с головы до ног. – Да оденься прилично, чтобы всем было видно, что это посол джадаранского нойона, а не чей-то пастух… Передашь ему, что завтра в полдень я буду у него, пусть соберет тех, кто был у него осенью. Скажи, что разговор будет важный и касается всех, поэтому пусть нойоны прибудут без задержки.
«Отныне нужно говорить со всеми построже, ханское слово должно быть твердым, как железо», – подумал он, невольно поднимая голову выше.
Сотник снова поклонился и хотел выйти, но Джамуха раздраженно остановил его:
– Подожди, я еще не все сказал. Пошли людей к моим дядьям, пусть сегодня перед вечером прибудут ко мне. Иди.
XV
Тэмуджин шесть дней провел на северной стороне Керулена, на летних урочищах, осматривая травы и деля пастбища между стадами и табунами. Близилась перекочевка, а количество поголовья за минувшую зиму изменилось, и старое разделение пастбищ теперь не годилось. Еще в начале весны Кокэчу вместе с джадаранскими шаманами смотрели по звездам и вывели лучший день для кочевки – шестнадцатое число месяца мангир[26]. Тогда и договорились Тэмуджин с Джамухой в назначенный день вместе перейти на летние пастбища.
Сопровождали его в поездке старшие табунщики и те из тысячников, чьи отряды должны были летовать на этих землях, охраняя скот. Были с ними и несколько уважаемых старейшин улуса – их Тэмуджин взял, чтобы помогли без лишних споров разделить пастбища, не давая табунщикам перетягивать к себе лучшие места. По северо-западной стороне его земли соприкасались с кереитскими летниками, и он в эти дни дважды ездил к ним договариваться о пограничных межах.
Тэмуджин собирался дня через три возвращаться домой, когда ночью в его походное стойбище прискакали двое посыльных от тысячника Дохолху, с пятью своими сотнями охранявшего курень в этом месяце. Они привезли сообщение о татарском нападении на борджигинские улусы, о полном их разгроме и о том, что многие из них прибыли на земли Джамухи и что привели их к анде дядья-кияты. И еще сообщили посыльные, что дома у него сейчас находятся шаман Кокэчу со своим отцом Мэнлигом и оба просят его поскорее приехать.
Ошеломленный неожиданной новостью, Тэмуджин не стал дожидаться утра и, оставив табунщиков и старейшин довершать дележ пастбищ, вместе с тысячниками тут же выехал в курень.
Весь путь проскакали без остановок. Тэмуджин на неутомимом меркитском жеребце, подаренном Джамухой, оторвался от остальных на сотню шагов. Те кнутами подгоняли своих лошадей, стараясь не сильно отставать, и растянулись длинной вереницей.
По броду перешли реку, и когда солнце, скрытно взойдя за дальними, стелющимися над горизонтом тучами, выглянуло над восточной сопкой, они были в курене.
Мэнлиг и Кокэчу, переночевав в юрте братьев и нукеров, сидели в большой юрте за столом, беседуя с матерью Оэлун.
Увидев вошедшего Тэмуджина, Кокэчу улыбнулся:
– Тэмуджин наш быстр как барс, долго ждать не заставит. А еще в народе идут такие разговоры: Тэмуджин-нойон оставил военные дела и взялся за хозяйство. И вправду: всю весну провел в стадах да табунах, теперь уже лето наступает, а он все не угомонится. Если бы каждый был так старателен в хозяйстве, то все разбогатели бы не хуже уйгурских купцов.
Как ни взволнован был Тэмуджин сообщением о татарском набеге, увидев беспечную улыбку Кокэчу, внутренне успокоился. Спокоен казался и Мэнлиг, молча потягивавший горячий суп из деревянной чашки.
Мать и Бортэ (она скромно сидела на своей женской стороне с младенцем на руках) при виде Тэмуджина скоро собрались и вышли.
Усевшись на хойморе, не притрагиваясь к еде и питью, Тэмуджин с нетерпением взглянул на гостей.
– Видно, татары решили, что мы настолько ослабли, что можно открыто нападать на нас? – спросил он, глядя на Мэнлига.
Тот вздохнул, отставив чашку.
– Давно сказано: как кулан к седлу не приучится, так и татарин к миру не привыкнет.