Отбросив от себя наваждение, бодрясь, он обратился к нему:
– Ну, Мэнлиг-аха, как думаешь, сможет ли устоять наше войско, если и сюда придут татары?
– Они сюда не придут, – уверенно отозвался тот, глядя на огонь и о чем-то упорно размышляя.
– А почему ты так думаешь? – спросил Тэмуджин, почувствовав любопытство. Ему показалось, что тот знает что-то неизвестное ему, и загорелся желанием выведать у него все.
– Наши шаманы смотрели в ключевую воду, – просто ответил тот и кивнул в сторону двери, куда только что вышел Кокэчу. – Увидели, что татар скоро обуздает Алтан-хан[27]. Говорят, что он уже послал к ним своего Вангин-Чинсана, чтобы осадил их.
– А это кто такой?
– Чжурчженский дайчин-нойон[28], предводитель войск, стоящих на Длинной стене[29]. Он и присматривает за всеми нами – кочующими народами.
– Алтан-хану какая нужда останавливать татар? Ведь он всегда бросает между нами кости, чтобы мы почаще воевали между собою?
– Верно, ему выгодно, чтобы мы дрались, но при этом он смотрит, чтобы никто из нас не ослаб слишком, чтобы мог противостоять соседям. А если какое-то из степных племен слишком усилится, оно станет опасным для самих чжурчженей, поэтому Алтан-хан начнет его сдерживать, а если совсем распоясается, сам пойдет на него войной и при этом постарается истребить как можно больше людей. Татары это знают и потому будут ему послушны.
– А если усилимся мы?
– Тогда он будет помогать татарам.
Они поговорили еще немного, и Мэнлиг ушел. Оставшись один, Тэмуджин глотнул из чаши остывающего супа и вновь задумался.
На душе у него было смутно, мысли то о татарской угрозе, то о ханстве Джамухи и возможности самому стать ханом, перебивая друг друга, лезли в голову. Но не меньше взволновало его поведение шамана Кокэчу. Вновь он властно забирал его волю, отбирая у него возможность самому решать свою судьбу, внушая что-то свое, требуя послушания. Мэнлиг был смирен, но был заодно с сыном, и Тэмуджин чувствовал, что вновь они вместе, как три года назад, начинают верховодить им.
XVI
На встречу с керуленскими нойонами Джамуха взял всех своих дядей, чтобы показать, что теперь многочисленный джадаранский род полностью находится в его руках. А еще керуленские вожди должны были уяснить, что если джадараны в полном составе взялись за дело, значит, они просто так не отступятся и лучше им не перечить, чтобы не навлечь на себя их месть.
В ночь перед поездкой Джамуха собрал дядей у себя и объявил им о своем намерении стать ханом, рассказав о событиях на Ононе и о прибытии в его улус борджигинских родов.
Коротко объяснив суть дела, он строго предупредил:
– Завтра все поедем к джелаирам, там соберутся керуленские нойоны. Говорить с ними буду сам, а вы без нужды в разговор не лезьте, сидите молча. Если надо будет, я дам знак, и тогда уж не молчать и не лепетать под нос, а криком осаживать тех, кто будет против меня. Напомните им, как они в прошлом году прибежали к нам спасаться от борджигинов. Грозите, что если они сейчас откажутся присоединиться к нам, то пусть никогда потом не просят помощи, пусть их живьем съедают враги… Этим вы поможете мне поднять наш род. Вам ведь лучше называться ханскими сородичами, чем простыми нойонами, так или нет?
Те, изумленные новостью и дерзкими его помыслами, едва успевали осознавать смысл его речений и кивали согласно, поддакивали.
Ранним утром в сопровождении сотни охраны они выехали на восточную сторону. Джамуха ехал впереди, конь его трусил легкой дорожной рысью, а он, будто отрешившись от всего на свете, молчал всю дорогу. Суженными глазами оглядывая гребни ближних сопок, освещенные лучами поднимающегося солнца, он нетерпеливо покусывал губы, обдумывал предстоящий разговор. Перед дорогой он побрызгал западным добрым богам, прося помощи в трудных переговорах, и позволил себе выпить чашу арзы, чтобы поднять себе дух. Но хмель скоро выветрился из головы, а на душе, неведомо откуда появившись, поселилась какая-то гнетущая тревога. Как ни крепил он в себе твердость и решимость, как ни твердил себе, что сейчас он сильнейший из всех монгольских нойонов, внутри у него все же таилось какое-то расслабляющее, вяжущее ощущение неуверенности. Он гнал от себя это предательское чувство, бодрился, но оно не исчезало, сидело там, то усиливаясь, то ослабевая, и словно предрекало ему что-то нехорошее, страшное. Словно какой-то дух, добрый или злой, предостерегал его, говорил ему: «Не лезь в это дело, погубишь себя на этом пути».
27
Алтан-хан – так монголы называли императора чжурчженской династии Цзинь в Северном Китае.