Курень Тэмуджина и Джамухи, перейдя реку, отошел к востоку на четверть дня пути и обосновался в излучине, прикрывшись с востока густым тальниковым лесом, облепившим низкий берег реки. Юрты айлов в куренях заняли точно такое же расположение, что и на прежнем месте, лишь сопки вокруг стояли другие, да река теперь протекала с северной стороны.
Часть вторая
I
Осень в верховье Керулена выдалась неустойчивая, порывистая. Зима приближалась – как будто игралась, подкрадывалась с разными обманными уловками: то отступала куда-то, пряталась за мягкими, тепловатыми днями, то приступала вдруг с колючими холодами, ночными заморозками.
Так же неожиданно, как месяц назад приходила невиданная для той поры жара, так и теперь, в середине месяца гурон[7], вдруг разом надавила крепкая, по-настоящему зимняя стужа. Еще позавчера потрескивали кузнечики, летали стрекозы, люди ходили во всем летнем, а уже наутро густым инеем осыпало траву, ночью разрывало землю трещинами в палец шириной.
На следующий день берега Керулена были окованы крепким, неломающимся льдом. Солнце, уже не грея, как будто отдалившись в своем небесном пространстве, избрав дальнюю от земли дорогу, равнодушно косилось на холодеющую степь.
В улусах Тэмуджина и Джамухи народ готовился к облавной охоте. Еще с лета во всех айлах начинали гнать вино про запас, откладывая на зимнюю облаву – для подношений охотничьим духам, духам – хозяевам тайги, духам предков, защитникам рода и племени, высшим богам. Воины исподволь пополняли колчаны, ладили оружие, чинили снаряжение.
Вокруг куреней целыми днями стоял неумолчный шум – молодые оставшиеся до начала охоты дни проводили в учениях. Особенно старались младшие, те, что выходили на большую охоту впервые. Они выкладывались до последнего, чтобы отточить искусство стрельбы, метания копья, владения арканом… С отчаянными криками носились они по холмам, стреляя на скаку по камышовым чучелам, насаженным на диких табунных лошадей. Мечтой для каждого было во время охоты на глазах у старейшин попасть в правую почку бегущего зверя – косули, оленя или любого другого – и получить звание мэргэна, которое отныне навсегда прикрепилось бы к его имени: Хасар-мэргэн, Буянту-мэргэн, Адучи-мэргэн…
По древнему обычаю, девять ночей перед охотой соплеменники проводили без сна – собирались по родственным кругам и слушали улигершинов, воспевающих подвиги Гэсэра, отдавая дань почтения небесному воину, умилостивляя его, чтобы тот оттаял суровой душой и обратил взор на землю, наслал охотникам силы и удачи.
В те же дни по куреням проводились молебны, народ собирался большими толпами и приносил богам жертвы вином и кровью, просил хозяев тайги снизойти до людских нужд, оделить их из своих несметных богатств. Через шаманов люди передавали свои просьбы небесным хаганам и просили их узнать, что еще нужно исполнить им для получения хорошей добычи. Шаманы и объявили благоприятное время для начала охоты – третий день предстоящего новолуния.
Дня за два до охоты разведчики от куреней ездили в тайгу. Они потихоньку проезжали в глубь дебрей, где предстояла охота, высматривали следы и, затаившись в укромных местах, слушали лес…
Вернувшись, все как один объявляли, что оленей и кабанов на этот раз небывалое множество. Соплеменники, получив такую весть, облегченно переводили дух, светлели лицами.
– Наконец-то, как будто, боги обращают взоры на нас… – осторожно переговаривались между собой.
– Пора бы уж, давненько не видели приличной добычи.
– Который год полупустыми возвращались…
Но радовались втихомолку, без шума, чтобы не сглазить удачу. Обильно кропили архи на восемь сторон, прося богов и духов удержать зверей на месте, не дать им уйти в другие места.
С этого времени люди с нетерпением ждали того дня, когда они окажутся в тайге, выйдут против звериных стад и обнажат оружие. Особенно жаждали добычи харачу – те, что были победнее. Они ждали долгожданного праздника для своих желудков и пополнения запасов на дальнейшую жизнь.
– Хоть будет что зимой детям жевать, – говорили они, по седьмому разу осматривая свое оружие и снаряжение.
– Давно не ели мяса вдоволь…
– Отрежешь ребрышко, сваришь с толчеными корнями, вот и вся еда… – вторили им другие.