У входа в сад не было ни следа отцовской машины. Земляничное дерево верно стояло на посту, сгущались тени, потому что зимой солнце предпочитало пораньше уйти на покой. Вставляя ключ в замок, он вздрогнул только потому, что было холодно.
– Мама?
Прошел всего год с тех пор, как он ушел из дома, но ему казалось, что прошла целая тысяча, и он начал поддаваться нереволюционному чувству тоски и погружаться в мелкобуржуазные воспоминания детства, и к горлу подступил ком, когда в сумерках он увидел просторную прихожую и свет настольной лампы.
– Мама?
Отец поднял голову. Он читал, сидя в том кресле, где обычно шила мать. Он даже не пошевелился, а значит, был изумлен. Я это заметил по тому, как у него задрожали усы.
– Ты бросил заниматься ерундой и возвращаешься домой?
– Нет. Я пришел навестить маму.
Перед глазами партизана Симона была фигура, олицетворявшая неприятие революции буржуазией. А перед Микелем был отец, с которым они за последние двадцать лет не обменялись, наверное, и сотней слов.
– Маму. Ты пришел навестить маму.
– Я не знал, что ты будешь дома.
– Другими словами, ты от меня прячешься.
– Папа, давай не будем…
– Послушай, сопляк, я с утра до вечера работаю, чтобы держать на плаву семейное дело.
– Ну и замечательно.
– Нет, ты не думаешь, что это замечательно. Ты думаешь, что это омерзительно.
Он бросил ему коробок спичек, лежавший рядом с портсигаром:
– На, держи. Можешь пойти и спалить фабрику!
– Не понимаю, с чего ты так завелся.
– Не понимаешь? Смотри…
Отец собирался было зачитать список упреков, но Микель, полный революционной энергии, перебил его:
– Я пришел навестить маму. А не спорить.
– А чем ты занимаешься? – Отец наконец-то сложил газету и снял очки. Он посмотрел на меня со смесью ненависти и любопытства. – Когда тебя поймают, ты ко мне на коленях приползешь.
– Я на коленях не ползаю. Я служу благородному делу, и не моя вина, что тебе этого не понять.
Отец скривил лицо в усталой улыбке:
– Неплохая речь получилась.
– Где мама?
– Вернись домой, и обо всем забудем.
– Ты что, думаешь, это моя прихоть, каприз?
– А чем ты занимаешься?
– Разными делами.
– Ты бросил университет, ушел из дома, играешь в политику… – Он яростно взмахнул рукой. – В нашей семье уже обжигались на политике. Ты что, не помнишь?
– Нет. Я должен жить своей жизнью.
– Знакомый ответ. – Он перевел взгляд на сложенную газету, чтобы меня унизить. – Ты что, целыми днями прокламации сочиняешь?
– Я делаю то, что мне велит совесть. На благо рабочего класса.
– Ерундистика. – Он встал и подошел ко мне. – Рабочий класс – это те, кто работает. Как я.
– Ну уж!
– Для тебя все игрушки, а ты уже в том возрасте, когда…
– Это не игрушки. Я рискую.
– Рискуешь? – Он бросил очки на газету. – Ты в облаках витаешь за мой счет!
Микеля так обидело это замечание, что он решил уйти и, уже стоя в дверях гостиной, обернулся назад с некоторой театральностью. Он даже слегка приподнял бровь, как заурядный метрдотель:
– Отец, я ничего тебе не должен.
Это были последние слова на многие месяцы. Иногда я думаю, почему же мы так отдалились друг от друга, понимая, что отдаляемся, но и пальцем не шевельнули, чтобы как-то это исправить. Сын не попрощался, а отец снова принялся читать газету, внутренне содрогаясь, это уж точно. Когда Микель уже стоял в прихожей, из дверей библиотеки высунулась седая голова дяди и поглядела на него с любопытством:
– Парень, что случилось? – прошептал он.
– Мамы же нет дома, да?
– Ну-ка, заходи.
Он завел его в библиотеку и без малейшего предупреждения расцеловал в обе щеки.
– Ну как ты, детка?
И подвел его к столу. На столе у дяди лежала книга стихов, на открытую страницу падал яркий свет. Я много раз думал, как хорошо иметь дядю, который читает стихи Фоша[59] и играет на рояле пьесы Фредерика Момпоу. Но сейчас я понял, что самое лучшее – это дядя, который вот так просто может расцеловать своего угрюмого племянника.
– Ты должен бежать. Понял?
– А что случилось?
– У тебя все нормально, сынок?
– Да ничего. Что происходит? Почему ты так разнервничался?
– Вчера за тобой приходили. Задавали вопросы.
– Кто?
– Двое. Из полиции. Ты что-то натворил?
– Нет. Что им было нужно?
– Мы не знаем. Они спрашивали, где ты. Ты уже видел отца?
– Видел. Злой как собака.
– Еще бы. Я бы на его месте тоже злился.
– Да ладно, дядя, скажешь тоже.
– И почему с вами, с Микелями, всегда столько бед?
В тот момент я и не понял, о чем это он. Но Микель запомнил озноб тоски, запах влажной земли, полумрак всплывающего в памяти сада, поселившиеся в его душе там, посреди библиотеки, где он стоял рядом с дядей. Но ему пора было уходить, и вся его жизнь разлеталась на мелкие кусочки. Микель почувствовал непереносимую усталость, как акула, которая плывет без остановки, потому что знает, что если остановится – умрет. Из-под нежного сердца Микеля нехотя выглянул Симон:
59