— Самое настоящее! — лицо парня растянулось в на удивление трогательной и простой улыбке. — Дело в том, что я этнический калмык. Наш народ крестили в православие относительно недавно, лет двести назад. Поэтому, говоря современным языком, архаические имена до сих пор популярны.
— Ясно, — сказал Павел. — И за какую правду боретесь?
— Хороший парень, — сказал Эразм, когда Никодим вышел по нужде. — Только без царя в голове. Например, полагает, что его оскорбил Пушкин.
— Который Александр Сергеевич? — переспросил Павел. — Солнце русской поэзии?!
— Совершенно верно.
— Покойный-то ему чем не угодил?!
— Ну как же «… и друг степей калмык». Полагает несправедливым, наш дорогой Никодим, что его по определению приковали к степям, баранам и прочей немытой романтике. Пушкина оправдывает единственное: что сделал он это не по злобе, а так, по легкомыслию, рифмы ради.
Душа Никодима действительно тянулась к бесконечности. В морской стихии, всепоглощающей и бездонной, ему виделась истина, если не в последней инстанции, то, во всяком случае, где-то рядом.
Никодим родился и вырос в Новосибирске, там же окончил биофак местного университета. На распределение на остров он напросился сам, тем более что желающих ехать продвигать науку на край света не было.
Репутация скандалиста и правдолюба прилипла к нему как-то сама по себе. Город был небольшой, его требование к руководству научно-исследовательского института, куда он поступил на работу старшим специалистом прогнозной промысловой лаборатории, не искажать данные о миграции лососевых рыб рвануло почти как атомная станция в Фукусиме.
Его ненавязчиво уволили, центральная городская газета статью, правда, напечатала, но несколько аляповато: получалось, что с рыбой вроде как плохо, но всё равно её много.
Никодим подал на газету в суд, иск отклонили, он менял рабочие места как перчатки, по ходу вступая во все партии, отделения которых были на острове.
Заявление о приёме в национал-большевики он направил лично Лимонову, но тот не ответил: либо письмо не дошло, либо сидел как обычно в кутузке.
Короче говоря, в партиях он тоже не задерживался.
— Вы бы дали парню почитать графа Кропоткина или Бакунина, — сказал Павел Эразму. — А то в его анархизме сказывается явное отсутствие теоретической подготовки.
В текущий момент Никодим пребывал в смертельной схватке с главрежем областного кукольного театра. Театр в самом деле был недурной. Павел видел спектакли, причем, как ни странно, в Москве. Перещелкивая телевизионные программы, случайно наткнулся на репортаж о гастролях, восхитился увиденными сценками и пошёл на представление. Спектакль был сделан в конъюнктурной манере сочетания актёров и кукол, но удивительно точно передавал фантасмагоричность Гоголя, горького пересмешника человеческих страданий. И назывался с такой же противоречивой претенциозностью: «Первый сюрреалист планеты».
Никодим, собственно, и не возражал, что ставятся изумительные спектакли. Он считал театр жемчужиной в затхлой заснеженной жизни острова. И поэтому из всех сил боролся с главным режиссером, sancta Sedes[25] этого кукольного дома.
— Он использует театр как тыловую базу. Создает свои шедевры и возит их повсюду. За сезон всего четыре спектакля в городе, — возмущался Никодим. — Его наглость ни в какие ворота не влезает. Ещё умудрился пробить в нашем сельсовете строительство нового здания.
— Актёры, должно быть, счастливы, — заметил Павел. — Гораздо приятнее проснуться в Праге или хотя бы Одессе, выпить чашечку кофе с круассанами, погулять на площади у ратуши, а вечером разыграть свирепую интрижку из жизни российской глубинки.
— Актёры его боготворят! — сказал Эразм. — Просто он гений, как бы там Никодим не кликушествовал.
— Увы, классик ошибался. Гений и злодейство есть вещи вполне совместные. Достаточно одного Сталина для подтверждения, — скуластое лицо Никодима явственно заострилось. — Святой задачей русской интеллигенции всегда было делать людей лучше. Это, как минимум, безнравственно: потакать собственным творческим амбициям вместо того, чтобы дарить детям радость.
— Я понял, что вы с Пушкиным в контрах, — сказал Павел. — Но, дорогой Никодим, проповедовать moralit’е и жить в соответствии с ним далеко не одно и то же. Господин Некрасов, получив впечатляющий гонорар за «Кому на Руси жить хорошо?», не потратил его на сирых и убогих, а имел лучший выезд в Санкт-Петербурге.
И «неистовый Виссарион», простите за подробность, тоже был знаменит своей скаредностью. Надо быть Франциском Ассизским или Симеоном Столпником, чтобы слова не расходились с делом. Хотя и здесь всё не так однозначно. Посмотрите фильм Бюнюэля, посвященный последнему. Логика действия такова: данный католический дятел десять лет стоял на соляном столбе, сопротивлялся искушению дьявола во всевозможных проявлениях. Но заканчивается фильм неожиданно: Симеон в современной жизни в компании соблазнительной брюнетки балдеет на рок-концерте в баре. И в глазах его светится радость.