— We will not keep you a long. — сказал главный. — Are containers ready for reloading?[19]
— Yes, — сказал Яков.
— Then start! — сказал главный. — Please turn off the general lighting. My people will stand at the aft deck[20].
— Turn off the light, — сказал Яков капитану. — Go ahead and reload the goods to the trawler[21].
В кромешной темноте Яков отошёл к бортовой стенке и, облокотившись о поручни, стал рассматривать воду.
— Простите, вы русский? — уловил он едва слышный шепот.
Он повернулся и молча посмотрел на одного из тех, в маске.
— Мне кажется, мы знакомы, — также еле слышно сказал человек и приспустил маску.
Яков увидел сильно постаревшее лицо капитана Никонова.
— Здрасьте, товарищ капитан! — прошептал Яков. — Как вы здесь оказались?
Капитан махнул рукой:
— Из армии выгнали по сокращению, болтался без денег, теперь вот «солдат удачи». А ты-то что здесь делаешь? Ты же в Алма-Ату собирался?
— Долгая история, — сказал Яков. — Без бутылки не обойдёшься.
— Ну, ладно, мне пора, — прошептал капитан. — Будешь на родине, поклонись там всем…
В открытом море Яков дал телекс Ставрогину: — Всё в порядке!
Через некоторое время тот вышел на связь.
— Как прошло? — спросил Ставрогин.
— Без эксцессов! — вяло ответил Яков. — Шеф, я устал. Можно, пойду спать.
— Есть интересная новость, — сквозь шумы помех прозвучал голос Ставрогина. — В Москве произошёл путч. В результате коммунистов свергли, к власти пришли демократы. Думаю, буквально через пару месяцев Союзу каюк. Похоже, ты сможешь съездить домой…
Яков попросил таксиста высадить на Садовом кольце, не доезжая Курского вокзала.
— Давно не был, — сказал он. — Хочу пройтись.
— Чего гулять! — сказал таксист. — Грязь, слякоть. Зимы какие-то дурные стали. А где жили-то?
— Где я только не жил! — сказал Яков и пошёл пешком по Садовому.
Cвежий декабрьский снег скрипел под ногами, москвичи проносились мимо него, все уже в радостном предвкушении скорого Нового Года. Яков шагал бодрым маршевым шагом, в одном кармане его пиджака лежал паспорт израильского гражданина, в другом — портмоне, туго набитое долларовыми купюрами («В Москве с удовольствием принимают иностранную валюту, — прозрачно намекнули ему при оформлении визы. — По поводу обмена на рубли можно не беспокоиться»).
На Курском он зашёл в знакомый буфет и попросил стакан коньяка и два бутерброда с сайрой.
— Алкогольные напитки не продаем, — хмуро сказала буфетчица. — Вы что, с луны свалились?! Сайры тоже нет. Могу предложить беляши.
Яков посмотрел на беляши и отказался. Он оглянулся на пустующий зал.
— Тут один человек часто бывал, — спросил он. — Веничкой зовут. Не слышали о нем ничего?
— Я с посетителями не дружу, — всё так же хмуро ответила буфетчица. — Заказывать что будете?
На перроне саратовского вокзала было холодно и ветрено. Яков поднял воротник пальто и пошёл домой. Город за эти десять лет не изменился. Но он думал не об этом. Он так и не смог придумать первых слов, которые произнесёт, когда ему откроют дверь. Мать откроет? Или отец? Интересно, кто?
Открыла мать. Увидела Якова и упала в обморок. Он затащил её на диван в комнате и побежал на кухню за стаканом воды и какими-нибудь лекарствами. Когда вернулся, мать лежала с открытыми глазами.
— Ты вернулся… — тихо сказала она.
— Здравствуй, мама! — сказал Яков. — Ты прости, что так вышло…
— Сядь рядом со мной, — сказала мать.
Он сел рядом, мать взяла его за руку и заплакала.
— Мам, ну не плачь! — стал повторять Яков и гладить её по голове. — Папа придёт, будет тебя ругать.
— Он не придет, — всхлипнув, сказала мать. — Он умер два года назад. И дедушка твой тоже умер, пять лет назад. Я думала, что уж совсем одна на свете осталась.
Потом они сидели на кухне, Яков чистил картошку для ужина, а мать рассказала, что отец все эти годы, после того Яков пропал, ездил в Москву по разным инстанциям, но всё время получал один и тот же ответ: «Меры для розыска принимаются». А у нас тут перестройка началась, забастовки на заводах города, отца как известного педагога, постоянно просили рабочих увещевать. Больно близко он всё к сердцу принимал. Вот сердце и не выдержало. Я утром пошла завтрак готовить, его нет и нет, к кровати подошла, а он уже не дышит. Ты-то как все эти годы жил, сынок?
— По-разному, мама, — сказал Яков. — У нас много времени, я расскажу.
— Тебе тогда, только ты в Москву уехал, письмо пришло, — сказала мать. — Ты извини, я через какое-то время вскрыла и прочитала, вдруг о тебе какая весточка будет. Возьми в верхнем ящике отцовского письменного стола.
20
Тогда начинайте. И выключите, пожалуйста, бортовое освещение. Мои люди постоят у трапика.