— Теперь понятно, почему он так быстро согласился уйти в тот вечер, черт бы его побрал! — вскричал Мазер, представив то, что она мысленно вообразила, и разрывая путы вины, которыми сам связал себя.
— Эрик, Эрик! — Она пыталась дотянуться до него, но он отпрянул от ее протянутой руки.
— Он не смеялся вам в лицо?
— Он был слишком добр, чтобы сделать это, слишком культурен.
— Но он хотел, не так ли? Ему нечего было бояться своего друга Эрика, калеку Эрика!
Ее неожиданный гнев был так же силен, как и его. Она наотмашь ударила Мазера по лицу. Казалось, звук пощечины так и остался висеть в воздухе.
— Я никогда никому не позволяла говорить о вас такое в моем присутствии и не позволю этого и вам тоже.
Мазер почувствовал, как уходит гнев, и он опять ищет оправдания там, где его не может быть. Твоя вина всегда остается с тобой, и ничто не определит ее цену.
— О, Джанет, дорогая моя. Если бы вера могла сделать человека цельной личностью. — Он положил голову на кровать. Джанет легонько гладила его по волосам. Ее прохладные пальцы касались его лба и щеки; от пальцев Джанет слабо пахло духами.
— Никто из нас никогда не был цельной личностью, Эрик. Только в любви мы достигаем этого, по для единого целого всегда нужны две половинки.
— Мне кажется, прежде я никогда не любил, — признался Мазер.
— Вы этого боитесь?
— Нет. Только не сейчас.
— Значит, страха больше не будет?
— Этого никто не знает, — тихо промолвил он. — Как бы мне хотелось, чтобы вы никогда этого не испытали.
— Такого со мной не будет. Я из тех, кто ничего не начинает сначала. Видимо, фотография научала меня тому, что слово «сейчас» включает в себя и наше прошлое, которое способно ответить на все вопросы. — Джанет приложила палец к его виску. Ему казалось, что он слышит биение своего пульса, ток собственной крови.
Они какое-то время молчали. Потом она спросила:
— Вы возвращаетесь завтра?
— Да.
— Можем мы вернуться вместе?
— Нет. Думаю, нет. Я должен улететь один и первым же рейсом.
— Вы навестите меня, или мне лучше прийти к вам?
— Я сам приду… как только смогу.
— Эрик?
Он поднял голову и посмотрел на нее.
— Вы хотите… не так ли?
— Всей своей душой.
Джанет улыбнулась.
— А теперь не двигайтесь, пока я не уйду. — Наклонившись, подняв его лицо за подбородок, она коснулась его губ долгим нежным поцелуем.
Глава 22
Редмонд, Херринг и Перерро заехали за Марксом утром, чуть позднее девяти. За рулем был Перерро.
— Кто остался за старшего? — спросил Маркс. Редмонд в прекрасном настроении и ясный, как утреннее небо над ним, ответил:
— Сам начальник. Пришел, чтобы подбодрить нас.
— Да, — промолвил Маркс, — он меня тоже подбодрил утром, ни свет, ни заря. Я не представил ему вчера рапорт. Но в одном он прав. С Мазером я дал промашку. Он бы сломался, если бы мы раньше взялись за него.
— А сейчас давайте сосредоточим наше внимание на Корралесе, — предложил Редмонд. — В самом худшем случае Мазер всего лишь соучастник убийства, не так ли?
— Да. Если отдавать должное и противнику тоже, тогда согласен. Он не ожидал, что Бредли будет убит. Я потратил полночи, составляя его досье. Оно похоже на курсовую работу по психологии. Не дождусь, когда его прочитает инспектор Фицджеральд.
Редмонд рассмеялся.
Они ехали в северную часть города через Центральный парк, Седьмую авеню и пересекли Ленокс, минуя мрачные и затаившиеся трущобы.
— Крысы и рахит, — вспомнил Херринг. — Дядюшка Сэм, не пора ли с этим покончить? No hablo Espanol.[13]
— Я об этом не подумал, — вдруг сказал Редмонд. Замечание Херринга что-то ему напомнило. — Из своих личных соображении Корралес может не говорить по-английски.
— Он отлично объяснялся на английском на складе со старым сторожем Болардо, только свое имя забыл ему назвать, — заметил Херринг, — если он действительно тот доктор, кого мы ищем. — А потом добавил: — Черт побери, это должен быть все-таки он.
Как только они остановились, один из полицейских, ведущих наблюдение, указал им окно на втором этаже дома, где был кабинет Корралеса. Дом из красного кирпича делили между собой лавки на первом этаже, конторы и жилые квартиры на втором, судя по бутылкам с молоком, банкам с пивом и белью из прачечной, украшавшими подоконники.