— Что ж… — Мэри колеблется, наблюдая за лицом Брэнуэлла, — я бы не отказалась от шанса хотя бы попробовать нести это бремя. Но постойте… я могу это представить, да, Брэнуэлл, подождите меня…
— Боже правый, теперь они весь день будут ссориться, — жалуется Марта.
— Ссориться? — отзывается Эмили. Она качает головой, на ее лице — стоическое уныние. — Нет, нет. Боюсь, Мэри влюбляется в Брэнуэлла.
Марта ловит ртом воздух и хлопает ресницами; Шарлотте удается этого избежать.
Эмили выламывает перо орляка и смотрит на Брэнуэлла и Мэри сквозь елочку вайи[58].
— Жаль, что у меня нет папиного револьвера, — заявляет она.
— Эмили! Что ты такое говоришь! — вскрикивает Марта.
— И кого из них ты бы застрелила? — интересуется Шарлотта.
— О, пожалуй, никого. — Эмили вздыхает, но прицеливается вайей, точно револьвером, и добавляет: — Просто это нужно — бах! — как-то прекратить.
Уильям Уэйтман, видимо, тоже что-то замечает, Этим вечером он уступает Брэнуэллу место за шахматной доской.
— Теперь, по крайней мере, вы можете быть уверены, Брэнуэлл, — с улыбкой произносит Мэри, — что, когда я буду ставить мат вашему королю, мне будет немного жаль его.
Позже, за фортепьяно, Мэри пропускает мимо ушей призывы мистера Уэйтмана к чему-нибудь веселому и снова исполняет «О нет, ее мы никогда не называем», любимую песню Брэнуэлла.
— Видите, я тоже могу послать валентинку, — тихо добавляет Мэри, поднимаясь из-за фортепьяно. Но сидящая неподалеку Шарлотта слышит это, как наверняка слышит и Брэнуэлл, который переворачивал страницы нот и который — поразительно! — выглядит так, словно кто-то только что плюнул ему в лицо.
— Ну вот, я выставила себя в глупом свете, но теперь все кончено, — говорит Мэри, когда они сидят в спальной комнате. — Я приложу все усилия, чтобы урок пошел на пользу, — добавляет она, вытирая щеки.
— Ах, Мэри, прости, — мягко произносит Шарлотта.
— Почему прощения просишь ты, Шарлотта? — вспыхивает прежняя Мэри, яркая и уверенная в себе. — Ты ни в чем не виновата. Ты ничем не поощряла — никто из вас не поощрял — никаких иллюзий по поводу того, что чувствует ко мне Брэнуэлл. Я сама снесла эти тухлые яйца, сама их высиживала и сама помогала вылупиться цыплятам.
— Будь они тухлыми, цыплята не вылупились бы, — вступает в разговор Марта, которая расчесывает сестре волосы. — Прости, только иногда немного педантизма помогает выбросить все это из головы.
— В любом случае это была исключительно моя вина. Я все это сотворила.
— И Брэнуэлл, — говорит Эмили, зевая. — Он наверняка дал тебе какой-то повод.
— Ах, в этом-то все и дело. Следовало удовлетвориться мелкими недомолвками и намеками на его расположение, а затем тихонько их лелеять, а не устраивать демонстрацию собственных. Господи, я чувствую себя дурехой.
— О боже. — Марта принимается орудовать гребнем с удвоенной энергией. — В конце концов, не такой уж Брэнуэлл и завидный жених. Прости, Мэри. То есть простите все, но… я стараюсь как-то облегчить ситуацию и тут же понимаю, что ничего у меня не получается.
Это произошло ярко и очень быстро, как жизнь поденки. Едкие перебранки приобрели окраску флирта, флирт вызрел во что-то большее, — а потом резкое отступление Брэнуэлла, за которым последовали холодные взгляды, пустые беседы и нежелание оставаться с Мэри наедине. Лишь тактичное вмешательство мистера Уэйтмана не позволяло этому перерасти в откровенную грубость.
Странно и в то же время — даже до этого вечернего признания в спальне — в чем-то понятно Шарлотте. Едва ли она нуждалась в хриплых объяснениях Мэри, почему та просто рассказала Брэнуэллу о своих чувствах. Она знала честность и прямоту подруги. А еще она знала — не по собственному опыту, но благодаря богатой грезами жизни, — что если бы она сама когда-нибудь испытала такое чувство, то точно так же открылась бы. И точно так же страдала бы от холодного, презрительного отступления.
— Мы не должны говорить, — заявляет Шарлотта. Собственный голос трещит у нее в ушах, резкий и пророческий в полуночной тишине. — Что бы мы ни чувствовали, мы не должны знать об этих чувствах. А если знаем, значит, с нашей нравственностью что-то не в порядке. Если тебе нравится мужчина — ты даже не любишь его, просто он нравится тебе настолько, что тебя к нему тянет, а потому думаешь, что, возможно, полюбишь его, — ты тоже не должна этого знать. Ты должна ходить и болтать слюнявую чепуху, как эмоциональный младенец.