— Не для меня, — говорит Эмили, а потом, словно за несколько секунд тишины вопрос подвергнулся подробному и тщательному обсуждению, выпаливает: — Нет, нет, не для меня.
Она плакала, несомненно, плакала со всей страстью израненного молодого сердца; но теперь, несмотря на бледность, она вполне спокойна, есть в ней даже какая-то гордость, что-то благородное и возвышенное, затмевающее причудливый деревенский наряд.
— Но уверена ли ты? — спрашивает ее Шарлотта. — Полностью ли сознаешь, что значит подвергнуть опасности, нет, пожертвовать своей репутацией?
— Каким глупцом посчитали бы мы человека, который, не задумываясь о последствиях, оставляет открытое пламя гореть у себя в амбаре или на сеновале и уходит прочь, — говорит с кафедры отец; его слова, будто драконы, вырываются на морозный воздух вместе с паром. — В то же время мы проявляем не меньшую глупость — даже большую, более опасную, — когда считаем, будто грех не имеет последствий, будто мы можем отвернуться и закрыть за ним двери.
— Уверена, — отвечает Мина, — я много думала обо всем этом, и я не боюсь.
На другом краю церковной скамьи Энн, тайком согревающая пальцы дыханием, слушает проповедь в напряженном ожидании, словно та в любой момент может принять неслыханный оборот, тогда как Брэнуэлл, пряча руки в подмышки, пытается поудобнее устроить свои недавно удлинившиеся ноги. По другую сторону от Шарлотты — Эмили, которая вглядывается в какую-то собственную даль. Все они, конечно, знают Мину, но Шарлотта крепче всего связана с ней и с мужчиной, которого та любит, — прославленным, обольстительным, порочным мужчиной, отвергнувшим ее.
— Хочешь сказать, ты отдашься маркизу Дору? Твоя любовь такова, что ты целиком отдашься ему, невзирая на последствия? Ведь ты знаешь, какими могут быть последствия…
— Мне все равно! — выкрикивает Мина. — Я сделаю это с радостью. Я предамся…
Ее образ и голос меркнут, когда Шарлотта замечает на себе укоризненный взгляд тетушки. Она поворачивает голову к кафедре.
— …Мы можем смести с глаз долой наши грехи и проступки — так мы думаем; однако ни внешнее, ни внутреннее не скроется от взгляда Господнего. И да будет понято не как страшная угроза, а как напоминание любящего и мудрого отца заблудшим детям, когда читаем: «…если же не сделаете так, то согрешите пред Господом и испытаете наказание за грех ваш, которое постигнет вас…»[20]
— Но разве стать его любовницей — отдать себя утолению его низменных потребностей — не значит поставить себя в презренно жалкое положение?
Девушка качает головой с едва заметной, потаенной улыбкой.
— Для меня ничто не может быть презренным, кроме жизни без него.
Мурашки, побежавшие по коже Шарлотты при этих словах, легко выдать за дрожь от холода. Не считая вечно непроницаемую Эмили, все в церкви дрожат, шмыгают носом, стискивают стучащие зубы. Даже папин голос, обычно такой твердый, стал тонким и сдавленным, будто холодный воздух не в силах его нести.
Или будто он заболевает.
— …Моя речь длилась меньше обычного, но думаю, что придется на этом закончить. Небольшая временная слабость дыхания.
Брэнуэлл, до этого клевавший носом, удивленно вскидывает голову. Совсем иной трепет охватывает Шарлотту, когда папа неуверенно спускается с кафедры; в церкви начинаются возня и шум, а Мина тает в воздухе, печально улыбаясь и шепча:
— Надеюсь, ты меня не забудешь? Что бы ни произошло?
Внезапно папа спотыкается и почти падает, но крепкая рука Джона Брауна удерживает его; а Шарлотта понимает, что будущее — это не панорама и не перспектива, а тиски, крепкие, неодолимые, неизбежные.
2
Боги и смертные
Так, по большому счету, ощущается безумие. Чувствуешь в основном удивление и при этом учитываешь факт, что, будучи безумцем, не заходишь в своем безумии настолько далеко, чтобы понять, что ты безумец.
А еще боль. Поэзия говорит о полете разума и мыслях вразброд: в этих образах — свобода действия, даже избавление. Но настоящее безумие узкое и сухое, оно окружает свою жертву. Это темница. Чердак, запертый и душный, где захлебываешься собственными криками.
— Мисс Бронте, о нем вы думаете?
С этого ли все началось? Все равно что говорить о начале горы или облака. Но, несомненно, в этот простой миг Шарлотта почувствовала на себе раскаленное клеймо разоблачения. О чем она думала, когда в тот безрадостный день, в прошлом семестре, перекормленная школьница с глазами-пуговицами и вечно раскрытым ртом перегнулась через письменный стол и задала этот дурацкий, мерзостный вопрос?