— Не могу поверить. Должно быть, это сон. Я все щипаю себя, но ведь это щипание тоже может оказаться сновидением, не так ли? Нет, этого не может быть на самом деле.
— Ах, перестань. Поднял такой шум, будто я выхожу замуж за архиепископа Кентерберийского.
— Или, скажем прямо, вообще за кого-нибудь выходишь.
Несколько мгновений Шарлотта следит за туфлями брата, пока тот меряет шагами гостиную.
— Или вообще за кого-нибудь выхожу, говоришь.
— Не знаю, что думать. Основы мироздания сдвинулись. Завершилась эра.
— Я не пробыла там так долго.
— Нет… просто сама мысль, что ты не делаешь того, что следует. Шарлотта — вечная раба долга.
Немного помолчав, она говорит:
— Да, в том-то и заключается рабство: в отсутствии выбора.
Туфли останавливаются.
— Ты со вкусом завуалировала упрек, — замечает Брэнуэлл.
— Нет, вовсе нет, он был абсолютно нагим.
— Какой слог! Теперь я вижу, почему ты считаешь себя непригодной для шлифовки детского разума.
— Не непригодной, а нерасположенной. О, я знаю, мне все равно придется это делать, но Дьюсбери-Мура с меня хватит, и мисс Вулер это понимает. Я по-прежнему буду делать то, что следует, просто потому, что у меня нет выбора… Ах, послушай, я не хотела. То есть я не упрекаю тебя, Брэнуэлл. — Она говорит правду. Ну за что его упрекать? За то, что к двадцати двум годам он не сумел сколотить уютного состояния в помощь сестрам? «Нет, скорее, — думает она, — я тебе завидую. Я завидую значимости твоей ноши. Если я потерплю неудачу, это ни для кого не будет иметь особого значения, но твои неудачи будут яркими и весомыми. Ты сможешь указать на огромную рваную дыру в жизни и заявить: “Это сделал я”. Конечно, это самонадеянно…» — При условии, что ты не подшутил надо мной, сказав, будто скоро сам окончательно переберешься домой.
Он вздыхает, открывает крышку фортепьяно, нажимает пальцем на клавишу, кивает.
— Портретная живопись, студия — разве это не…
— Нет. — Он закрывает крышку фортепьяно с леденящей аккуратностью, и по ушам почему-то бьет больнее, чем если бы инструмент захлопнули в сердцах. — Возможно, пришла пора сменить тему. Эмили писала тебе на этой неделе?
Шарлотта деловито занимает себя открыванием шкатулки для письма, зная, что Брэнуэллу не хочется, чтобы она сейчас на него смотрела.
— Нет… Нет, из того, что она говорила в прошлом письме, боюсь, у нее просто нет времени. Три учительницы и такая большая школа — правда, не знаю, как она справляется в Ло-Хилле. Разве не заметил, какой она была на Рождество? Такая худая, неразговорчивая, почти ни слова не проронила…
— О, худоба и молчаливость — отличительные черты Эмили, — оживившись, замечает Брэнуэлл, обращая к сестре посвежевшее лицо.
Шарлотте оно не нравится.
— Это всего лишь игра слов.
— Конечно, но для чего же еще нужны слова? Шарлотта, — его голос внезапно становится жестче, — разве нет в тебе ни капли веры? О, я не имею в виду такую веру, хотя на этот счет у меня свои подозрения. Я говорю о вере в то, на что мы способны, кем мы можем стать. Зачем тогда тебе виделся дом у моря, кресла и все такое, если этому не суждено сбыться? Ты ведь видела его ясно, как день, — я помню, ты рассказывала нам об этом. А вещь, которая однажды существовала, не может, в силу своей природы, прекратить существование, ибо ничто в природе не может быть уничтожено. Позиция Шелли[43], а он был атеистом. Так что…
— Дом у моря существовал только как понятие, Брэнуэлл. Это разные вещи, и ты понимаешь, о чем я. И потом, в те времена мы были детьми.
— В этом нет ничего дурного.
Шарлотта вынимает перо и нож и принимается точить.
— Разве? Иногда мне кажется, что мы были слишком счастливы в детстве.