— Ну, спасибо, что подвезли. Может быть, хотите к нам зайти? — Он говорил это как бы от глубины души и даже с сердечностью в голосе, словно сразу победил все свои человеческие слабости. — Сварим кофе. Что за трагедия, если не поспать одну ночь? Я все равно не сплю.
— А что же вы делаете целую ночь напролет?
— Думаю.
— О чем вы думаете?
— О замученных женщинах, о сожженных детях. Я не говорю о моральной стороне того, что случилось. Я не настолько наивен. Меня просто интересует психология: о чем думали люди, засовывая ребенка в печь?.. Они ведь обязательно должны были при этом о чем-то думать и даже находить себе какое-то оправдание. Но о чем же они думали? И что рассказывали потом женам, невестам, родителям? Представьте, муж приходит к своей жене и детям и говорит: «Я сегодня сжег пятьдесят младенцев»… А что ему отвечает на это жена? И о чем думает такой тип, когда кладет голову на подушку?.. Я просто хочу знать, как работает мозг у таких исчадий ада…
3
— Ну вот, сплошная трагедия… Да разве кто-нибудь захочет зайти к нам после подобных речей? — говорила Анна. — Каждый знает, что произошло в Европе, и не надо все время сыпать соль на раны…
— А? Хорошо, я не буду об этом. Пан Грейн меня спросил, я ему ответил… Прошу, заходите. Уверяю вас, я говорю это совершенно серьезно. Еще не так поздно, а если даже поздно, что с того? С философской точки зрения нет таких вещей, как рано и поздно…
— Да, Грейн, заходите, — перебила мужа Анна. — В такую чудесную ночь не хочется спать. Даже если я лягу, то не сомкну глаз.
И она бросила на Грейна полуумоляющий, полунамекающий взгляд. Грейну показалось, что ее глаза говорят: «Ты не должен его бояться. Он знает все наши тайны. Он знает и согласен…» Грейн еще какое-то время колебался и пытался спорить, но Станислав Лурье взял его за рукав и потянул за собой. Грейн вошел в вестибюль. Он сам не знал почему, но это помещение с темными стенами, бронзовыми фонарями и двумя вазами (или урнами) на столе красного дерева напомнило ему зал прощаний на кладбище. Ночная задумчивость разлеглась в этом зале. Молчание этого общественного помещения, опустевшего после целого дня суеты и беготни и оставшегося наедине с самим собой. Грейн отдавал себе отчет, что совершает ошибку этим поздним визитом, но он уже не мог что-то изменить. Они с Анной вошли в то состояние, когда теряют инициативу и вещи начинают происходить сами собой или направляются кем-то другим.
Год или даже больше он флиртовал с Анной в манере, ни к чему не обязывающей, ничего не обещающей. Это был флирт того сорта, который он называл: «Отпускай хлеб свой по водам».[34] Он не предпринимал усилий, чтобы встретиться с ней. Он редко звонил ей по телефону. Он говорил ей слова (в доме ее отца), и сам толком не понимал, что говорит. В нем все еще жило отношение учителя к ученице. Он не имел обыкновения подыскивать слова, мог болтать что угодно и быть уверенным, что она сама вложит смысл в каждое его слово. Доктор Марголин был прав, говоря, что любовь построена на телепатии. Роман между ним и Анной разворачивался в мыслях. Он думал о ней, и были все признаки того, что она тоже думает о нем. Каждый раз, когда он ее встречал, между ними как будто возникала тайна, и они отдалялись друг от друга — словно их разделяла стена. Она смотрела ему в глаза с нескрываемым желанием и мольбой. С ее уст срывались слова, выдававшие ее чувства. Игривость переходила в раздражение, в депрессию. Станислав Лурье, долго притворявшийся, что он ничего не знает, начал делать по этому поводу замечания. Муж и жена начали ссориться из-за него. Они уже вели между собой в спальне бестолковые разговоры, какие семейные пары ведут в подобных случаях. А теперь он, Грейн, ни с того ни с сего наносит им визит посреди ночи. В лифте Грейн снял шляпу, но Станислав Лурье остался в своей плюшевой шапке. Он вынул из заднего кармана ключ. Его желтые глаза улыбались улыбкой человека, делающего нечто назло самому себе. Лицо Анны выглядело по-мальчишески серьезным и даже ожесточенным, как будто уступка, сделанная Станиславом Лурье, ставила ее в неудобное положение и она опасалась, что он готовит ей ловушку. Все трое не говорили ни слова — такое молчание обычно повисает, когда кто-то совершает поступок против собственной воли, как будто силы, определяющие поступки человека, проявили свою обычно скрываемую власть…
34
Коэлет (Екклесиаст), 11:1. Это высказывание трактуется таким образом, что тот, кто помогает другим, когда-нибудь может получить помощь в ответ.