Грейн приподнял бровь:
— Да, у него есть талант. Но что такое талант?
— Да, что это? Я даже утки не смогу нарисовать.
— Бог каждому дает его собственный дар.
— И вы уже говорите о Боге? — сказала Анна. — Я не могу слышать о Боге. После того, что произошло в Европе, нельзя произносить слова «Бог», потому что если есть Бог и Он допустил все это, то это еще хуже, чем если бы Его совсем не было.
— И так, и так плохо.
— О, на улице снег.
Анна подбежала к окну. Она сделала это с детским восторгом. Грейн тоже подошел. Она подняла верхнюю раму, и они смотрели на зимнюю улицу. Двор побелел. У дерева в садике ветви стали белыми. Только небо над крышами осталось по-нью-йоркски расцвеченным, наполовину красным, наполовину фиолетовым, без единой звезды. Оно как будто отражало некий космический пожар. Снежинки падали медленно, полные зимнего покоя. Жар батареи смешивался с уличным холодом. Анна стояла так близко к Грейну, что прижималась плечом к его руке. Оба они какое-то время молчали, потрясенные, словно были родом из какого-то тропического края, впервые увидели снег и не успели к нему привыкнуть. Зимняя тоска охватила Грейна, какое-то наваждение, которого он прежде никогда не ощущал. Пахнуло Ханукой,[23] Рождеством, Варшавой. Он хотел обнять Анну, но сдержался. Протянул руку, и на нее упала снежинка. Его наполнила мальчишеская шаловливость. Он подержал ладонь на парапете окна, словно для того, чтобы остудить сжигавший его изнутри жар.
— Есть еще зима, — прошептал он.
— Да, иногда я удивляюсь, что еще существует мир.
Они не могли стоять здесь долго. Станислав Лурье мог вбежать сюда, устроить скандал. Но оторваться друг от друга и от зимнего пейзажа было не под силу. Когда Грейн приехал в Нью-Йорк, здесь падал густой снег. Сколько ни чистили улицы, не могли очистить. В Бронзвилле,[24] где он был учителем в талмуд-торе, лежали сугробы, напоминавшие о Польше. Ему приходилось обувать глубокие калоши, а то и валенки. Но в последние годы снег в Нью-Йорке стал редкостью. Он посмотрел вверх словно для того, чтобы увидеть, откуда падает снег. Снег шел из этой раскаленной красноты и падал крупными хлопьями, на долю секунды являвшими глазу шестигранные узоры в соответствии с вечной традицией, принятой у снежинок. Мысли Грейна под действием неведомой силы слились с мыслями Анны, и он знал: она переживает то же, что и он, ту же устремленность, тот же трепет. Сквозь шелковый рукав ее платья и шерстяной рукав его пиджака пробегал ток, своего рода магнетизм, который не поддается определению и который часто нападал на Грейна у него дома, в его постели. Мгновение они оба прислушивались к этой странной вибрации, источник которой находился и внутри, и вне их и который невозможно поймать, как начало сна в полудреме. Внезапно Анна испуганно отодвинулась:
— Пойдем!
Она закрыла окно, и он вытер руку носовым платком, который достал из кармана брюк. Они снова встали у портрета.
— Вы считаете, это хорошо? — спросила она.
— Да, великолепно, но я бы хотел быть с оригиналом.
Анна немного подождала, а потом ответила:
— Вы же знаете, что это невозможно.
— Все, что ты должна сделать, это сказать «да».
Анна закусила нижнюю губу. Она сделала движение, будто что-то сглотнула.
— Представьте себе, что я сказала «да». Что тогда? О, вы все такие смешные.
— Есть еще любовь на свете.
— Да, но есть нечто посильнее любви.
— Что это?
— Лень, страх сдвинуться с места.
— Надо только начать.
— Куда бы вы меня взяли?
— В гостиницу.
23
Ханука — праздник в память о победе восстания Маккавеев и очищении Храма во II в. до н. э., выпадающий на конец ноября — декабрь.
24
Бронзвилл — нью-йоркский квартал в Бруклине, где в конце XIX в. селились еврейские иммигранты из России.