Вот какими делишками занималось семипалатинское центральное правительство. По причине таких вот мелочных родовых тяжб правительство алаш-орды и земство в Семипалатинске народ одно время называл тобыктинской алаш-ордой и Тобыктинским земством.
Особенно яро алаш-орда преследовала большевиков-казахов, сторонников совдепа. Ничем не отличались действия алаш-ордынцев от действий прежних волостных, ишанов, уездных царских чиновников.
Колчаковщина
Хуже взбешенных волков рыскали колчаковцы по степи и в городе. Казалось, не было на земле ни единого уголка, где бы ни побывали эти изверги, не было ни одного человека, который бы избежал их истязаний.
Народ в страхе и панике.
Безвинные люди терпят розги, стонут под плетьми бандитов.
Заподозренных в большевизме без суда и следствия бросают в тюрьмы.
Мужиков забирали в солдаты. А тех, кто уклонялся, избивали розгами, заключали в тюрьму.
Начальник тюрьмы вместе с надзирателями, с озверевшими офицерами врывался в камеры. Избивали заключённых без всякого повода.
Там, где советская власть была свергнута, появились мелкие местные подхалимы, подражавшие распоясавшимся белогвардейским офицерам.
А если случалось, что в какой-нибудь газете появлялись по недосмотру слова «трудовой класс», «простой народ», «свобода», издателям такой газеты готовы были засыпать рот песком.
Алаш-ордынские газеты виляли хвостом перед белогвардейцами и разводили демагогию о чистоте алаш, об изгнании из неё тех казахов, которые хоть в какой-то мере пытались поддерживать «подлых» большевиков.
«А если кто из казахов осмелится стать большевиком, тот будет расстрелян на месте», — грозились газеты.
Алаш-ордынские уездные главари обложили акмолинское население налогом и требовали немедленной уплаты.
Белогвардейцам хорошо была известна наша вражда с алаш-ордынцами. Они проявили «дружескую заботу», посадив к нам на три месяца муллу Мантена и Тусипа Избасарова.
Заходит к нам как-то в камеру начальник тюрьмы Ростов и с улыбкой сообщает:
— Сегодня к вам придёт отагасы[61]. Молодым жигитам нужен такой человек! Вот мы и решили посадить к вам Мантена!
Я с улыбкой ответил:
— Спасибо!
— Не нужен нам этот толстопузый. Найдите ему другое место, — холодно добавил Жумабай.
— Ладно, Нуркин, пусть уж он побудет с вами! Вы его угостите хорошенько! — подмигнул Ростов и вышел.
Вечерело. В тюрьме стало совсем темно. Иногда в камере у нас зажигают свечу, но сейчас её ещё не принесли.
Из соседних камер слышатся приглушённые голоса. Изредка по длинному коридору проходят надзиратели, позванивая ключами. Мы переговариваемся шепотом.
Тихонько поднявшись с места, я смотрю в окно.
Кругом белым-бело. И только вдали тёмные тучи нависли так, словно хотят раздавить землю. Падает мелкий снежок. Холодом веет из мрака. Нигде не видно ни огонька, и только запорошенная снегом земля светлеет белым ковром.
В камере темнее ночи.
Единственная маленькая форточка всё время открыта. С улицы в камеру слабо поступает свежий воздух, вытесняя зловоние.
Из соседней камеры доносится пение двух женщин. Похоже, что это не пение, а плач. Столько в нём грусти и страдания…
Через некоторое время в нашу тёмную камеру вошёл начальник тюрьмы с надзирателями и привёл толстопузого казаха. Не отходя от двери, начальник тюрьмы весело произнёс:
— Вот вам и обещанный отагасы, принимайте с почётом! — и вышел.
Новоявленный отагасы, держа что-то в руках, обратился к нам:
— Ассалаумаликум!
Положив свою постель на нары, он поспешил к нам с протянутыми руками, чтобы поздороваться. Когда он протянул руки Жумабаю, тот воскликнул: