— Где наши люди, посланные за оружием в Омск и Петропавловск?
— Оружие они получили и выехали вместе со мной. Но я торопился и опередил их, — ответил Абдулла.
Если вникнуть в детали, повнимательнее разобраться в событиях и разговорах, то станет очевидной близость надвигающейся катастрофы. Недобитый змей постепенно накапливал силы, тихо шевелился, поджидая удобный момент. Но мы не смогли вовремя дать правильную оценку сложной обстановке того времени.
Не было у нас винтовок, чтобы вооружить железнодорожников акмолинского вокзала, живших в голубом доме бая Исхака (Догалакова).
Из южных волостей Акмолинского уезда вернулся член совдепа Адилев. По его словам, в среде аульных казахов наблюдалась полная тишина и спокойствие.
Но после своего официального доклада Байсеит зашёл ко мне на квартиру с выражением какой-то неловкости на лице, начал мямлить что-то о положении в аулах и, наконец, пробормотал:
— Я хочу тебе что-то сообщить…
— Что именно? — насторожился я.
— Я не знаю, как ты на это посмотришь… Но я кое-что натворил…
— Расскажи, что ты там натворил?
— В одном из дальных аулов я встретился с главарями кокандской автономии — Мухаметжаном Тынышпаевым и Серикпаем Акаевым. С ними был один сопровождающий. Оказывается, они спасались бегством из Туркестана…
— Ну-ну, где же они теперь?
— Отправились в Семипалатинск, — уныло продолжал Адилев.
— Как ты встретил их? Почему не арестовал?
— Просто… постыдился. Остановились они пообедать в одном ауле, отдыхали в отдельном шалаше. Пробирались верхом на лошадях, одеты бедно, как ишаны. Я остановился у старейшины этого аула… А об их приезде я ещё раньше слышал. Посидел, посидел и решил: «А ну-ка, пойду повидаюсь с Тынышпаевым». Старейшина аула ужасно испугался[39]. Страх обуял и Тынышпаева, когда я вошёл в шалаш. Министры изменились в лице, в крайнем смятении, вскочив с места, начали со мной здороваться. После приветствия я постарался успокоить их, — закончил рассказ Адилев.
— Значит, отпустил их с миром?
— Да… Не осмелился тронуть. И даже рассказал им, как ехать дальше, в каких аулах удобнее остановиться.
— Ротозей, растяпа! Мами![40] — вскричал я, страшно рассердившись на Байсеита.
Каким милостивым оказался Байсеит с политическими своими врагами, с руководителями алаш-орды!..
А как бы поступили алаш-ордынцы в таком случае? На это не может быть двух ответов. Мы видели и на себе испытывали их «великодушие»…
Вскоре в наш совдеп поступили две срочные телеграммы — одна из Петропавловска, другая из Омска. В первой говорилось: «Из России через Сибирь возвращаются на родину чехословацкие войска. Часть их прибыла в Петропавловск и не желает подчиниться приказу советской власти о разоружении. Есть строжайшее указание разоружить их в Петропавловске. Члены совдепа встретили поезд на вокзале и начали переговоры с чехословаками о сдаче оружия. Чехословаки настроены агрессивно. Создалась угроза вооружённого столкновения. Будьте начеку!..»
Во второй телеграмме и того хуже: «Срочно мобилизуйте для отправки на фронт людей в возрасте…»
Члены совдепа растерялись, не зная, что делать… Всем было известно, что подавляющее большинство простонародья не желает снова идти на фронт.
Что будет? Как нам поступить?
Создалось замешательство, но совдеп тем не менее объявил о мобилизации на фронт мужчин определённых возрастов.
На другое утро после заседания совдепа ко мне зашёл Бакен. День был нерабочий.
— Какие вести? — поинтересовался я.
— Никаких. Зловещая тишина. Очень тревожно, видимо, не к добру, — хмуро ответил он.
В тот день мы сочли возможным немного отдохнуть. Я, Бакен, Абдулла, Омирбай и Нургаин — все вместе пошли на зелёный берег Ишима. С наступлением бурной весны 1918 года мы впервые вышли из города. С наслаждением повалились на зелёную траву. Мы кувыркались, нежились, резвились на чудесном берегу Ишима. Стреляли из наганов по мишени. Вдоль берегов Ишима зеленел лозняк. Голубая вода Ишима поблескивала, как шёлк. Бархатисто голубело небо, зеленели степные дали… Воздух, наполненный летним ароматом, убаюкивал. Мы отдыхали на шелковистой траве и мирно беседовали. А сердца бились тревожно, словно издалека чувствовали приближение неотвратимой беды.
40