Наконец пригнали меня в казачью станицу… Суматоха невероятная. Здесь и казахи, и татары, и русские — от мала до велика. Женщины, дети… Народ возбужден, гудит и колышется, как морская волна. Взад-вперёд скачут всадники, отовсюду раздаются винтовочные выстрелы. Треск, грохот, шум, пыль — ничего не разберёшь! Обезумевшая толпа орёт, проклинает большевиков; увидев меня под конвоем, ринулась навстречу. Первым, кого я увидел, был аксакал Нуржан с узорной чёрной палкой в руках. Глаза его налились кровью, как у скотины, страдающей сибирской язвой. Придвинувшись ко мне вплотную, он непристойно выругал меня.
Я вскипел:
— Куда и с кем вы идёте? Разве вы не работали с нами в совдепе?
Он закричал:
— Не болтай много! Я знаю, чем ты занимался, народ тоже знает! Ты ответишь за всё!
Разъярённая толпа сомкнулась вокруг меня. Каждый старался дотянуться до моего лица, ударить чем попало. А кто не мог выместить злобу на мне, толкал своих же. До моего слуха доносятся слова: «Проходимец… Гяур! Безбожник!..»
Кулаки перед глазами замелькали гуще, меня били и давили со всех сторон, я начал задыхаться. Собрав последние силы, я еле держался на ногах. Обвёл взглядом разъярённые лица — неужели никто не заступится? Вдруг ко мне подскочил казах — хаджи Сулеймен, схватил под мышки, выволок из толпы и потащил в ближайшую избу. А там полно народу — бородатые старые казаки и совсем молодые, безусые. Все вооружены. Офицеры при шашках и с револьверами.
Быстро и громко отдаёт приказания их главарь Кучковский. Бегает, суетится, бряцая саблей.
Мой спаситель — хаджи Сулеймен — ловко изобразил, будто обыскивает меня, затем торопливо провёл в одну из дальних комнат.
Я совсем не ожидал, что именно этот человек спасёт меня от разозлённой толпы.
Раньше мне никогда не приходилось по работе сталкиваться с хаджи Сулейменом, да и близко-то я его видел только раза два. Вот как это случилось. Зашёл я как-то вместе с друзьями к одному торговцу кумысом. А у него уже сидело несколько человек. Пили кумыс. Среди них я заметил крупного смуглого казаха с небольшой остроконечной бородкой, к которому всё время обращались не иначе как: «Хаджи-еке, хаджи-еке»![42] Мы присоединились к этой компании. Не знаю, что не понравилось хаджи, — то ли, что я из совдепа, или то, что я привлёк к себе внимание остротами, он придрался к одной из моих шуток и наговорил немало неприятных слов:
— Теперь молодёжь невоспитанная, не хочет уважать стариков!..
Но обругал он меня напрасно, я совершенно не хотел обидеть его. Когда рассерженный хаджи отчитывал меня, я постарался не вступать с ним в пререкания, тем более, что здесь, в доме торговца кумысом, не место для спора.
После этого случая мне довелось увидеть хаджи ещё раз в совдепе. Он приходил по делу одной молодой женщины, которая разводилась с мужем.
Некоторые акмолинцы из власть имущих прилагали все усилия, чтобы помешать разводу. Но нашлись у неё и защитники. Пришлось вызывать в совдеп свидетелей с обеих сторон.
Этим делом занялся член совдепа Турысбек Мынбаев, не очень-то грамотный жигит.
И вот в совдеп поступила жалоба, что якобы те, кому не по душе развод, хотят оказать давление на Турысбека и разными способами добиться своего.
Я добился для женщины развода, и она получила полную свободу.
Потерпевшие поражение не унимались. Когда они начали мне угрожать, я предупредил:
— Если вы будете преследовать эту женщину, я отдам вас под суд.
Они испугались не моих слов, а власти совдепа, поэтому утихомирились и оставили намерение насильно вернуть женщину нелюбимому мужу.
При решении её участи присутствовали торговец кумысом и хаджи Сулеймен, который беспричинно обругал меня в кумысной лавке. Они были довольны, что я защитил женщину, и с одобрением кивали мне.
— Спасибо тебе, дорогой! И прости за тот случай, когда я рассердился на тебя. Я тогда не узнал твоего характера и погорячился.
Женщина оказалась родственницей хаджи, и вот сегодня он решил отблагодарить меня…
В комнате, куда меня втолкнули, я увидел председателя совдепа Бочка, его заместителя Бакена, комиссара финансов Монина и члена совдепа Кондратьеву. Обменявшись несколькими словами, мы удручённо замолчали.
— Кто стреляет? — спросил я.
— Красноармейцы.
— А где остальные товарищи?
— Павловы тоже здесь, в другой комнате.
Сидим молча, обдумываем положение.
Выстрелы прекратились, но людские голоса и топот коней долго не утихали. Кучковский по-прежнему энергично и громогласно отдаёт приказания.