Каждый день мы ждали смерти…
С каждым днём враги революции — муллы, третейские судьи, волостные всё выше поднимали головы.
Враги радуются. Друзья скорбят.
А в каменной тюрьме сидят закованные в кандалы красные соколы-большевики.
В Акмолинской тюрьме
Казаки с прапорщиками во главе, охранявшие тюрьму, напоминали толпу чертей. На груди у каждого газыри. Шапки лихо заломлены, на штанах красные двухполосные лампасы. У всех сабли, винтовки, нагайки. Они громко, во всеуслышание матерились. Изредка охранять тюрьму присылали солдат-новобранцев из крестьян. Тогда арестанты чувствовали себя свободнее.
Пришедшие к власти белогвардейцы создали комиссию по ликвидации большевизма в Акмолинском уезде. Во главе комиссии стал монархист Сербов.
Слухи каждый день обновлялись, стало известно, что кое-где уже применяют смертную казнь. Однажды в тюрьму явился Сербов с начальником тюрьмы и в сопровождении семи-восьми офицеров. На плечах у всех погоны, при малейшем движении звенели шпоры.
Оказывается, Сербов привёл начальника городского гарнизона. Когда они с шумом вошли в нашу камеру, начальник тюрьмы хрипло скомандовал: «Встать!» Мы поднялись.
— Ваши дела будут разбираться в судебном порядке. Каждому из вас будет предъявлено обвинение согласно закону. Беззаконие допущено не будет!.. — объявил нам начальник гарнизона.
С приходом к власти белые срочно созвали уездный съезд. Из посёлков и аулов прибыли исключительно баи и бывшие волостные. Но как ни строг был отбор делегатов, всё же из некоторых мест прибыли на съезд сочувствующие советской власти. В день открытия съезда они заявили: «В первую очередь надо освободить из тюрьмы работников Советов!»
Главари казачества, баи и офицеры, задетые за живое таким заявлением, арестовали на месте сочувствующих заключённым и учинили им допрос.
Белые с каждым днём свирепели всё больше. Чванливые легкомысленные офицеры шлялись по улицам Акмолинска. Офицеры и байские сынки походили на взбесившихся годовалых верблюдов.
Тюрьма не вмещала арестованных. Вновь поступающих волокли в подвалы каменных домов, наскоро устраивали проверку и освобождали «невредных». Некоторых освобождали за взятку. Выпустили несколько жигитов из «Жас казаха».
Как «сочувствующих большевикам» освободили служивших в совдепе Дюйсекея Сакпаева, Темиргалия Асылбекова. Выпустили ветфельдшера Наурызбая Жулаева, Даута Бегайдарова, из учителей — Галимжана Курмашова, Галия Китапова, из писарей Карима Аубакирова и ряд других.
Среди них совершенно случайно с помощью родственников оказался на воле Ували Хангельдин, образованный, умный жигит, подлинно идейный социалист. Спохватившись, власти стали искать его, чтобы посадить обратно в тюрьму, но Ували успел скрыться.
Иные каялись, говорили, что они к большевикам примкнули по неведению и незнанию; таких освобождали. Освободили, например, Нуржана Шегина.
Положение в тюрьме становилось всё хуже. Собственную одежду вплоть до нижнего белья отобрали. Выдали нам казённое нательное бельё из грубого льна, короткий пёстро-чёрный пиджак, вместо постели мы получили по одному льняному мешку, слегка набитому сеном. Спим на деревянных нарах, а кто попал позднее — на земляном или каменном полу. Камеры закопченные, вонючие, очень тесные, переполненные. С воли передачи не принимаются. Кормят нас водой, непропечённым ржаным хлебом с горелой коркой. Из полусырого хлеба можно делать кумалаки[47] и пешки для игры.
В тюрьме двенадцать камер сплошь забиты большевиками. Заключённые сильно похудели, будто застигнутые тяжёлой болезнью. В нашей камере два окна, на них решётки из четырёхгранного толстого железа. В одном окне есть форточка. Открывать её не разрешают, но она у нас всё время открыта. Духота от этого нисколько не рассеивается. Когда укладываемся спать, ни на деревянных нарах, ни на каменном полу не найдёшь свободного места, даже размером в ладонь.
Днём сидим, сгрудившись полукругом, и ищем способа убить время. Одни играют в шашки из хлебного теста, другие переговариваются, третьи поют песни, четвёртые хмуро бормочут о чём-то, пятые, уставившись в окно на волю, часами сидят безмолвно и неподвижно.
Каждый день перед окнами появляются родственники или знакомые арестованных. Казаки никого не подпускают близко, а когда их сменяют мобилизованные в солдаты крестьяне, те делают вид, что ничего запрещённого не замечают, и тогда можно перекинуться через решётку словцом со своими родственниками, услышать весточку о жизни на воле.
47