С Толебаем мы когда-то учились вместе в городской школе, были приятелями. Обменялись сейчас «дружескими» упрёками.
Через несколько минут мои «благодетели» пошли продолжать допрос.
Вдвоём с Байсеитом мы зашли в один из школьных классов. Сюда через конвоира нам прислали кумыс.
Мы наслаждались кумысом и неожиданно заметили двух казашек, вплотную подошедших к нашему окну. Одна из них оказалась женой Байсеита, а другая тёщей. По нашему довольному виду они решили, что смутные надежды на хороший исход должны оправдаться. Показывая на свои белые кимешеки, они как бы спрашивали: ну как вы, чисты, обелены, оправданы?
Я отрицательно покачал головой.
Комиссия продолжала допрос. Без конца сновали разные офицерики, то входили, то выходили, то пробегали (в бешенстве, словно коровы под натиском оводов). В руках плётки, а у некоторых розги. Глаза поблескивают, словно у испуганных молодых верблюдов. Когда комиссия закончила работу, звеня кандалами, подгоняемые конным конвоем, мы вереницей потянулись обратно в тюрьму.
После допроса распространился слух о том, что якобы теперь оставят в тюрьме только самых опасных преступников, а всех остальных выпустят на волю.
Каждый день передаются самые немыслимые слухи, которым невозможно верить, слухи то удручающие, то радующие.
Все жаждут свободы.
Перед тюремными окнами всё чаще появляются друзья, родственники, наши отцы, прибывшие из далёкой степи.
Мы стараемся бодро кивнуть им, поздороваться с ними. Они отвечают с безмолвной, щемящей душу горечью. Иногда, при человечном надзирателе, нам удаётся перекинуться несколькими словами.
Один день уныло похож на другой. Время как бы замерло, остановилось. Играем в шахматы и шашки из сырого хлеба. Рассказываем о былом. Иногда пытаемся разыгрывать друг друга, чтобы убить время.
Я подолгу сижу у оконной решётки… Не каждый день, но всё же приходит та девушка с красной ленточкой в косах и пристально смотрит в наше окно. Мы с ней здороваемся. По-прежнему в сторону лужайки в низине проходит белая гусыня, ведя за собою своих питомцев. Птенцы подросли, шагают уверенно, крылышки их окрепли…
Медленно идут дни. Заключённых часто переводят из камеры в камеру. Когда перегоняют в камеру с окном во двор, охватывает гнетущая тоска.
Однажды мы узнали, что родственники Байсеита послали в алаш-орду телеграмму, прося вызволить его из тюрьмы. Когда алаш-ордынцы Тынышпаев и Акаев бежали из Туркестана в Семипалатинск через Акмолинский уезд, Байсеит милостиво указал им правильную дорогу. И вот теперь, решив, что долг платежом красен, родственники попросили помощи и сообщили об этом в тюрьму. Мы озадаченно ждали, чем всё это кончится… Байсеит загорелся надеждой.
Однажды возле тюрьмы появился младший брат Байсеита. Он пробежал на почтительном расстоянии от окон, остановился и, сообразив, что мы следим за ним, произнёс в сторону случайного прохожего, как будто не зная о нашем существовании:
— Эй, послушай радостную новость! Наш Бакен[52] скоро освободится!
Мы поняли хитрость мальчика и обрадовались за Байсеита. Спустя некоторое время прошла перед окном жена Байсеита со своей матерью и отцом-фельдшером Наурызбаем Жулаевым, который после переворота тоже сидел с нами в тюрьме несколько дней. Они прошли все вместе, и мальчик тоже с ними. Все безгранично рады. Наурызбай снял шапку и, как сигнальщик, помахал ею, давая понять, что получена телеграмма от Тынышпаева и Акаева с просьбой освободить Байсеита…
Но Байсеита всё равно не освободили.
А время шло. Желторотые гусята, вылупившиеся из яиц в первые дни нашего заточения, уже стали взрослыми, перестали ходить за матерью на лужайку.
Положение в тюрьме стало сравнительно лучше. Но некоторые офицеры и надзиратели шипели на нас, как змеи, продолжали отпускать по нашему адресу площадную ругань и ни с того ни с сего зверски свирепели. Однажды, как обычно, по распорядку нас вывели на прогулку в огороженный двор. Там я начал умываться холодной водой, черпая её чайным стаканом. Кандалы мне пришлось поднять со щиколотки на икру. В это время мимо проходил заместитель начальника тюрьмы Фролов, худощавый, русоволосый, усатый, с красным родимым пятном на щеке. Заключённые казахи прозвали его «калдыбет», а русские — соответственно «краснощёким». Этот самый калдыбет Фролов, круто остановившись возле меня, с упреком сказал:
— Не умеешь кандалы носить! А ещё арестантом называешься!
Что ему можно было сказать на это?!..
Прошла летняя сороковина — самая знойная пора. Подоспело время уборки урожая. Теперь с воли начали бесперебойно поступать передачи, иногда неизвестно от кого. Я несколько раз получал такие безымянные передачи… Как бы то ни было, жизнь в тюрьме стала гораздо лучше.
52