— Мне четырнадцать только, — прошептала юная княгиня. — Вдруг умру при родах?
— Эка невидаль! — рассмеялась Божана. — Четырнадцать! У нас и в десять замуж выходят, бабий век короток — успеть бы налюбиться всласть. На мать свою посмотри, во сколько венчалась-то? С тобой и так долго тянули, ждали, чтоб в самый сок вошла. И правильно — вон, какой горячий мужик достался, небось, скучать в постели не дает? — она заговорщицки подмигнула Виорике. — Счастливица! А с ребеночком могла бы и побыстрей постараться — княжеству наследник нужен. Мы уж думали, что пустая оказалась.
— Пустая?
— Ну, бесплодная. Как смоковница. Хорошо, что ошиблись!
«Совсем меня не боится, — тоскливо подумала Виорика. — Как и все остальные в этом мрачном ненавистном замке. Только я дрожу, словно мышь серая. Жаль, крыльев нет, хоть бы и перепончатых — мигом бы улетела. При Владе она и рта не смеет раскрыть. За такие слова мигом на кол посадит».
Божана тем временем расплела густые косы княгини и начала расчесывать густые душистые волосы деревянным гребнем.
— Ты яблочки ешь — самый вкус у них сейчас, — щебетала служанка. — Кто яблочки ест, у того детишки красивые да здоровые рождаются. И щечки у тех детишек румяные!
Опять об этом! Скоро весь двор будет знать, что княгиня Виорика понесла. И кто тянул за язык? Чего испугалось-то? Ведь не убил бы при всем честном народе. Влад вообще на нее ни разу руку не поднял. Разве что пару пощечин отвесил, но то за дело — чтобы в чувство привести. Пару раз плакала, не желая выходить к гостям, вот и получила. Щека потом несколько дней горела. А теперь точно убьет, если чуда не случится. Если бы забеременеть! Однако несколько дней придется подождать. Почему бог не дает им с Владом ребеночка, а ведь почти каждую ночь стараются. Только не в радость им эта любовь.
Надо бы Божану отвлечь, а то ведь так просто не уйдет — подробностей жаждет.
— А что Божана, — княгиня надкусила сочное на вид яблоко и тут же скривилась — кислое: — У мужа моего любовницы были?
— Господь с тобой, — испуганно перекрестилась служанка. — Разве можно о таких делах у черни спрашивать?
— Ну, ты же все про всех знаешь, — ластилась Виорика. — Расскажи, да не утаивай ничего. Это раньше мне было нельзя, теперь уж все равно. Мужняя жена.
Божане страсть как хотелось посплетничать.
— И то верно — в твоем положении нельзя отказывать. Тот, кто беременной женщине откажет, семь лет несчастий обретет. Ладно, что уж там скрывать. Была до тебя у государя нашего любовница. Красавица, каких и не сыскать: волосы — шелк заморский, чернее ночи, ресницы — мех соболиный, глаза — омут тягучий. Пройдет мимо — будто золотым одарит.
— А как ее звали? — жадно спросила Виорика.
— Аурикой нарекли, золотая значит. Откуда к нам явилась, никто не знал, но жила одна, без мужа и родителей. Дом Аурики стоял в глухой и безлюдной части Тырговиште[1]. И никто не смел появляться там без княжеского приглашения. Да и как за высокий забор проникнешь, все штаны порвешь.
— Неужели сама Аурика не боялась?
— Шальная была. Когда неслась на своем вороном жеребце, народ расступался. Волосы по ветру вьются, руки сильные, поводья рвут, а сама хохочет. А уж как князя любила, так тебе и не рассказать. Что ни взгляд, то ласка жаркая и нежная.
— Умела, значит, — с завистью прошептала Виорика.
— Да чего ж тут уметь?! — всплеснула руками Божана. — Дело нехитрое!
— А как Влад к ней ездил? Тайком? — сменила тему Виорика.
— Да разве наш господарь что-то делает тайком?! Открыто к ней и ездил, поначалу чуть ли не каждую ночь оставался, потом пореже стал бывать. Но не забывал все равно: подарки присылал. Вся столица за их любовью следила. Пробовали по началу подсматривать за князем, да особо любопытные жизнью поплатились. Находили потом тела, иссушенные, будто кто-то выпил у них всю кровь. Только кожа и кости остались.
— Страх-то какой, — прошептала Виорика, широко распахнув черные глаза. — Неужто упыри постарались? Или сама Аурика упырицей была?
— Да не похоже вроде, — задумалась Божана, обдумывая новую версию, но тут же встряхнулась. — Какая ж из нее упырица? Кровь с молоком, а вампиры бледные да страшные. Князь ничего не боялся. Один к ней и ездил, даже Ебату в замке оставлял. Мне, говорит, смерть не страшна. Пока я здесь, ее, то есть смерти, нет. Когда она придет, меня уже не будет. Знаешь, даже собаки не чуяли, когда он Аурику навещал. Ни одна не тявкала. Надо же было, чтоб за какие-то грехи полюбилась она ему.