— Я уверен, что вы сумеете восстановить работы Джорджоне, которые удалось спасти от огня. У вас есть руки и воображение. Мне Агостино Барбариго много рассказывал о ваших новых фресках в Скуола дель Санто.
Услышав доброе слово о Тициане, остальные бросились на все лады восхвалять его, однако столь неуклюже, что тот едва не вспылил. Подойдя к молча стоявшему в стороне Бембо, он тихо и решительно сказал ему:
— Извините, но вам придется увести отсюда своих друзей. Мне необходимо приняться за работу, время идет… Будете в Венеции, разыщите меня. «Надо же, — думал он. — Кто мог предположить, что теперь вы кинетесь превозносить меня?» Он украдкой посмотрел на Микьеля. «Все эти рыцари безлошадные, — хотелось крикнуть, — премудрые писаки, греческие Мафусаилы, призывавшие с мечом в руках стать на защиту Венеции, — куда они подевались в нужную минуту? Оставьте меня, назойливые мухи, не нужна мне ваша болтовня. Я не ученый человек и на арфах играть не умею». Стало даже смешно. «Война-то, между прочим, не кончена, — подумалось. — Почему бы вам не выйти дружными рядами на крепостные стены где-нибудь в Местре или в Маргере? То-то испугаются французы!»
Комната опустела. Тициан свободно вздохнул и стал с нежностью рассматривать принесенные к нему в мастерскую картины друга, словно желая подбодрить его: «Не горюй, придет время, я допишу их по твоему замыслу; надо только успокоиться и вообразить, что ты сидишь рядом, вот здесь».
Он снял с себя шелковую мантию, в которой принимал аристократов, и надел простую рубаху. Сирокко дышал летним зноем. Тициан закрыл ставни и распахнул форточки наверху, чтобы проветрить комнату, очистить ее от звучавших здесь панегириков. Стало прохладнее.
«Все сделали наоборот, — продолжал он про себя. — Лучше бы читали в его честь Данте — с вашим-то умением; подыскали бы ему местечко в раю, поближе к поэтам… Без него вам не декламировать больше, не играть на свирелях, не устраивать представлений. Он был вашей душою».
Себастьяно Лучани уезжал в Рим. Перед отъездом он навестил Тициана и поведал ему о злоключениях Лотто[27] — молодого бергамасца, приглашенного к папскому двору. Теперь Лотто вернулся в Венецию, один как перст, без друзей и покровителей. О Риме, о рафаэлевских станцах[28] Лотто рассказывал с необычайным волнением, почтительно и даже с какой-то застенчивостью, причем не всем, а лишь избранным. Себастьяно, не похожий на Бембо, то есть не восхвалявший чрезмерно рафаэлевскую живопись, с любопытством приготовился выслушать Тициана.
— Бастьяно, — сказал ему Тициан, — вам дозволено беспрепятственно входить в папские покои. Привезите мне ваш рисунок с фресок Рафаэля. У вас точная, быстрая рука, и мне нужны рисунки, а не песнопения литераторов.
Тот молчал.
— Помилуйте, Бастьяно, мы больше времени потратим на разговоры. Срисуйте для меня какие-нибудь новые римские работы, я хорошо заплачу. У меня просто из головы не выходит Рим и папские художники.
«Как бы не так, — подумал он, едва тот покинул мастерскую. — В живописи все-таки верховодит Венеция!»
Усмехнувшись, он медленно сел на скамью перед «Обнаженной» Джорджоне[29], и его понемногу охватило волнение: женщина спала, уверенная, что ее никто не видит. На холсте сохранилась часть сельского пейзажа, облачное небо и младенец с луком, «Ты выдумал ее, Джорджоне, — сказал Тициан, мысленно обращаясь к другу. — Такая женщина могла существовать лишь в твоей фантазии».
Он снял полотно с мольберта и поставил его лицом к стене.
Должность посредника при поставках соли, на которую Тициан получил назначение от Республики (что значило ни много ни мало сто золотых дукатов в год), была отобрана у него специальным рескриптом Совета Сорока. Событие взбудоражило венецианские мастерские и лавки. Позолотчики, драпировщики, краснодеревщики и аптекари тешили себя всякого рода небылицами по этому поводу. Тициан, который до сих пор все терпеливо сносил, не мог успокоиться, узнав по секрету от секретаря Совета Десяти Николо Аурелио, что причиной лишения его должности было письмо Джамбелдино. Неразумный мастер желал закрепить ее за собой до смерти. Он продолжал писать картины, зарабатывая много денег, но совсем не тратя их. Как раз в это время он заканчивал «Пиршество богов»[30] для герцога Феррарского и доску «Мученичество св. Петра».
Так говорили Тициан и его помощники, но не понимали истинной причины: Джамбеллино не мог допустить, чтобы должность государственного посредника перешла к другому художнику, вдобавок молодому, не принизив достоинства старого мастера в глазах венецианцев. Пока он жив, никто не должен был завладеть ею.
27
28
29
30