Здравые доводы Николо Аурелио не утихомирили ярость Тициана.
— Джамбеллино наверняка сказал, что слишком много чести для юнца, — не унимался он, — хотя прекрасно знает, что возраст ни при чем. Но я написал дожу: если прикажут, возьмусь выполнить «Битву при Кадоре» для зала Большого Совета[31]. И тут уж пусть тягается со мной кто хочет!
На большом листе он набросал эскиз сражения: всадников, устремившихся на штурм Арсенального моста в Пьеве.
— Представим себе, — нашептывал он, работая, — что этот рыцарь, разящий бургундца, — Джорджоне.
Белый конь с храпом поднимался на дыбы, и воин уже замахнулся мечом.
Тициан взял чистый лист и стал рисовать на нем фигуру обнаженного всадника на взбешенном венгерском скакуне.
— Они не пощадили бы тебя, Джорджоне, — говорил он. — Твои венецианские друзья, эти каменные зады, сегодня отказываются от того, что еще вчера сами утверждали, отрицают очевидное, дают ложные клятвы на кресте. А мы, рисовальщики, словами жонглировать не умеем. Я вырос в горах, Джорджоне…
Забыв обо всем, Тициан увлеченно работал над эскизами к «Битве».
Николо Аурелио распорядился о беспрепятственном допуске художника к конюшням в Кампальто, где содержались лучшие кони венецианской армии, и приказал старшему конюху Феличе Брагадину оказывать ему всемерную помощь. Переходя от одного денника к другому, Тициан просил вывести и показать на ходу то арабских тонконогих скакунов черной масти с крупными зубами, то серо-коричневых, цвета львиной шерсти, то белых далматинских. Щелчками хлыста он вспугивал их, и тогда они взвивались на дыбы, или заставлял встать на колени. Потом увидел, как молодой конюх Орландо сдерживает храпящего от злости огненно-рыжего коня, и попросил проскакать на нем верхом.
Он быстро рисовал в своем альбоме.
Потом и конюшни и лошади его утомили.
Устанавливая картон на мольберте, он уже знал, с чего начать «Битву», и достаточно было найти место для первого всадника, выбитого из седла, чтобы построить всю композицию: с одной стороны императорские всадники в доспехах, в черных бархатных накидках, с другой — солдаты Кадоре в коротких красных одеждах, отразившие длинными копьями атаку противника, отбросив его за мост.
Николо Аурелио зашел в мастерскую под предлогом взглянуть на эскизы. Прекрасно понимая, что творилось в душе Тициана, потерявшего почетную должность государственного посредника, и видя, что художник не был расположен к разговору, он начал с печального известия:
— Джамбеллино при смерти.
Молчание.
Тогда Николо Аурелио стал говорить Тициану, как нужно наиболее дипломатично составить и подать в Сенат прошение.
— Вы представите его немедленно после похорон старого мастера, — посоветовал он, — дабы опередить всех, иначе наш замысел сорвется. Члены Совета к вам благоволят.
— Как, например, Вальер, — со злобой бросил Тициан. — Лавочник! Торговец! Жалобы пишет. Недоволен, видите ли, что я потребовал высокий гонорар за холст с «Битвой». А я требую достойную цену. Он, видимо, принимает меня за низкопробного мазилу, раз отсчитывает ляпис-лазурь по крохам, будто золото. Дай ему волю, он сосчитал бы мои дни, минуты, шаги по площади Святого Марка! Нет, синьор мой! Это то же самое, что отсчитывать мне хлеб, вино и воздух. Работа, за которую платят столько дукатов, требует времени. Я не тряпками торгую, шелками всякими или шерстью, а пишу полотно о подвиге моих соотечественников в битве при Кадоре. Понятно?
Николо, который уже едва сдерживал улыбку, открыто рассмеялся:
— Вы придаете значение жалобам Вальера? Бросьте! Пускай себе говорит что хочет.
— Он клевещет на меня в Сенате!
— Ему никто не верит.
Николо, теряя терпение, даже оглянулся, словно ища поддержки своим словам, но в комнате больше никого не было.
— Благодарю вас за согласие написать картину для моего кабинета, — сказал он, пересилив себя. — Но если не возражаете, то не будем составлять письменный контракт. В моем положении чем меньше бумаг, тем лучше. За меня может поручиться Бембо. Он разъяснил вам содержание легенды?
Тициан, в негодовании на Вальера за его козни, встрепенулся:
— Разъяснил, как же! Когда этот зануда пускается в разглагольствования о картинах и начинает разжевывать мельчайшие подробности, пропадает всякое желание работать. Нет, я отношусь к нему с уважением и понимаю, что это всего-навсего слова, но не нужно столько слов. Чтобы изобразить вашу аллегорию, к чему лишние подробности. Вполне достаточно привести сюда, в мастерскую, Виоланту, и пусть себе спокойно сидит одетая, как я скажу, или обнаженная, там будет видно. Погода стоит хорошая, вон какая жара!
31