— А она согласится?
— Обещала. Да и работа не ждет.
После ухода Николо Тициан погрузился в раздумья над композицией с двумя юными женщинами, сидящими на краю мраморного бассейна[32], и не заметил, как открылась дверь, как послышались легкие шаги и шуршание платья. Она сдержала слово.
— Здравствуйте, дорогая!
Распахнув шкаф, Тициан достал оттуда платье из белого атласа, которое она надела поверх красной юбки. Улыбнувшись белозубой улыбкой, потребовала застегнуть ей сзади корсаж. От нее исходил тонкий аромат чистого белья. Поправив перед зеркалом прическу, она плавно прошлась маленькими шажками по комнате и уселась на скамью, сразу же найдя нужную позу.
— Я стучала, звала, — сказала она. — Признайтесь, не ждали меня?
— Нет, ждал, — ответил он, опомнившись после первого замешательства. — Хотелось вас видеть. Это радость для меня. Я все время один. Вот, сидите так, не двигайтесь!
Она следила за его движениями, взглядами и с кокетливо-безразличным видом пыталась угадать, что он рисует. Наконец догадалась: складки платья.
— Боже, какая грация, — бормотал Тициан в легком возбуждении и, мгновенно найдя точное место для обнаженной фигуры, сделал набросок от головы до ног.
Стояла удушливая жара.
Она поднялась, попросила расстегнуть ей корсаж на спине и сбросила на пол сначала платье, а потом и красную юбку. Казалось, она всем телом своим вдыхала воздух, всей кожей, чуть смуглой на покрытых легким пушком руках.
И еще казалось, что эта женщина никогда не знала одежды, так удивительно шла ей нагота. Тициан представлял ее себе в саду, под густой листвой, как она сбрасывает с плеч пурпурную шелковую накидку и смотрит на другую женщину — на себя же!
Мысль о том, что обе женщины должны выглядеть совершенными противоположностями, принадлежала Бембо. Джорджоне наверняка пришел бы в восторг, услышав о ней, так же как однажды, когда он придумал композицию своего «Концерта».
Виоланта молча смотрела на него.
— Друзья говорили, — бормотал он, поглощенный работой, — что в этой сцене, при солнечном закате, перед женщинами у источника появляется Купидон. Коварная должна быть в платье: ее удел добро, но она творит зло; другой же, обнаженной, на роду написано вершить дурное, однако ее переполняют добрые чувства. Впрочем, все это не для художника.
Она принялась обмахивать лицо.
— Пожалуйста, посидите спокойно, — попросил Тициан.
— Дышать нечем, — ответила она и зашла к нему за спину, чтобы посмотреть на работу.
— Послушайте, — продолжал он, — когда я работаю, мне нельзя отвлекаться, и, если вы будете двигаться и расхаживать, я собьюсь.
В ее наготе заключалась естественная и благородная простота, и Тициан уловил это благородство в вольной осанке, в линии тела, ног, покрытых пушком и оттого казавшихся светлее. Нежный розоватый тон разливался по ее округлым коленям, поднимался выше и делался голубоватым на бедрах.
— Мне нельзя отвлекаться… — тихо повторил он.
«Ассунта»
Возвратившись из Феррары, куда герцог Альфонсо[33] пригласил его, как оказалось, не столько работать, сколько любоваться своими ста двадцатью пятью пушками, Тициан заперся у себя в мастерской, словно в монастырской келье.
Он все еще не мог привыкнуть к этим новым комнатам в Сан Самуэле, которые Синьория предоставила в распоряжение ему с помощниками. Просторное помещение с громадным окном, выходившим на Большой канал, и застекленным потолком было великолепно, но он не решался окончательно расстаться со старой мастерской в Ка’Трон, где привык чувствовать себя легко и свободно.
Новая мастерская показалась ему огромной. Сколько он ни перевозил туда вещей — скамьи, табуреты, стремянки, холсты, картоны, большой рабочий стол, кипы бумаги, — она все равно выглядела пустой. В конце концов, он свыкся с этим пространством, с запахом шероховатых побеленных стен, со зловонием, исходившим от канала во время отлива.
Картон с «Битвой при Кадоре» стоял на мольберте в хорошо освещенном месте. Тициану предстояло убедить Николо Аурелио в том, что эта работа всецело владела его мыслями, на самом же деле он успел пресытиться ею и глядел на нее отрешенно. Сенат, подстрекаемый, разумеется, рыночной торговкой Вальером, постановил выплатить ему триста дукатов — смехотворную сумму за созданное им грандиозное побоище лошадей и всадников, все величие которого ни один венецианский художник не отважился бы даже представить себе.
32
33