Совершенно убитый этой тирадой, Тебальди отвесил поклон, мысленно проклиная скаредный характер Первоприсутствующего палаты, обращавшегося с гостями, словно с солдатами в казарме. Тем временем Тициан спустился по лесенке и подошел к нему с радушной улыбкой.
— Скажите герцогу, — тихо сказал он послу, довольный разыгранной комедией, — что я сейчас делаю эскиз сказочного сюжета для его рабочей комнаты… ну, скажем, «Вакханалию». Но объясните, что придется потерпеть, что я надеюсь на милость герцога и полагаюсь на его доброту.
Услышав такие сказанные едва ли не сердечным тоном слова, Тебальди воспрянул духом и вновь принял церемонный облик.
— Я постараюсь действовать в ваших интересах, — молвил он. — Вам известна страсть герцога к картинам… Не знаю откуда, наверное, от Бембо, но ему известно, что у вас есть картина, которую вы конфиденциально называете «Прелестная кошка»[48]. Вы не хотели бы?..
— Нет, мессер, я бы не хотел. «Прелестная кошка» обещана ей же самой за ее доброе ко мне отношение. В Венеции нет женщины спокойней и терпеливей, чем она.
Это было сказано столь проникновенно, столь убежденно, что у Тебальди не нашлось других слов. Распрощавшись с хозяином, он удалился. Тициан закрыл дверь и вернулся в комнату: ему было смешно.
— Простите меня, Франческо, но посол Тебальди неимоверный интриган. Всем этим разносчикам сплетен необходимо время от времени давать встряску, если хочешь, чтобы тебя уважали. Герцог Альфонсо увяз в политике, в интригах с папой и французским королем. Даже после заключения мира Венеция не спускает с него глаз. А что до денег, то он страшный сквалыга. Ну что ж, вы тут продолжайте, а я немного отдохну.
Он вышел в другую комнату и, сняв с себя парадные одежды, в которых принимал Тебальди, задумался, стоя у выходившего в сад окна. Сквозь зеленые листья пробивался солнечный свет. «Прелестная кошка» смотрела с маленького холста на мольберте словно в ожидании ответа.
Тициан нарочно не торопился. Он убирал в шкаф одежду, а сам исподтишка поглядывал на ее открытую рубашку в мелких складках, спадавшую с плеча.
«Оставьте так».
Рубашку он сдернул с нее сам, охваченный неистовым желанием увидеть чуть розовый сосок, голубоватую впадинку между грудей и светлый огонь прекрасных длинных волос, рассыпавшихся вокруг.
«Вы мне нравитесь, но не настолько, чтобы жениться на вас. Вы сами видели, что такое для меня живопись: она теперь и спит со мной! Я не создан для женитьбы, да и мы с вами не созданы друг для друга. Разве не так? Подобной красоты я никогда еще не встречал. Значит, придется вас сторожить. Потому что мои друзья, готовые позариться на ваши прелести, только и станут ждать, чтобы я на мгновение отвернулся. Сгорая от страсти увидеть вас обнаженной и целовать ваши ноги, они осыпят вас подарками — шелковые платья, кисея, ожерелья, серьги, дорогие камни…»
«Прелестная кошка» улыбалась.
«Сейчас мы расстаемся на несколько недель. Я замыслил „Лукрецию“, а потом „Флору“. Но не плоть ее, а свет от плоти, от белой шелковой рубашки, наброшенной спереди. Знаете ли вы, что я закончил „Саломею“?[49] Броканелла, когда позировала, казалась ангелом, а на самом деле — земная женщина со всеми причудами. Ей не сиделось на месте. Она оставляла поднос, разгуливала по мастерской, заглядывала во все углы, выдвигала ящики шкафов. „Вы — огонь, Броканелла, — говорил я, — посидите спокойно. На подносе, который у вас в руках, должна лежать голова Иоанна Крестителя, но я еще не знаю, какое у него лицо“. Тогда она поворачивается и говорит: „Ваше, стариковское, мессер“. — „Приятно слышать, Броканелла, что у меня лицо святого“. — „Я сказала не святого, а стариковское. Вашей голове самое место на этом подносе“. — „Разве могут, Броканелла, добрые, хорошие девочки так говорить?“ А она на это: „Я из вашего рисования поняла, что вы старик. Вам скоро уже на тот свет пора“. — „Ничего плохого нет в том, чтобы предстать перед Господом, Броканелла. Но вы ошибаетесь. Именно старики по-настоящему смотрят на девиц, знают, как дотронуться до них, умеют приласкать, даже обнять. Кто помоложе, те витают в облаках и не способны по достоинству оценить истинную красоту. Только глядят на все. Перед вами скромный пример умудренности, Броканелла. Я был бы неправ, что-либо затеяв. Вы для меня всего лишь натура, а не живая женщина, источник наслаждений. Благодарю вас“».
Он перевел дыхание и продолжал смотреть на «Прелестную кошку», на которую лился желто-голубой свет.
48
«
49