В замешательстве от подобной прямоты суждений падре Джермано молча встал с кресла и заходил по комнате, словно в поисках такого места, откуда в картине откроется нечто новое.
— Святой отец, — тихо сказал Тициан, — скажите откровенно. Вы считаете, картина для церкви не годится? Тогда пусть останется у меня. Здесь был австрийский посол Адорно, он влюбился в нее и хочет купить. Задаток я вам верну.
— Погодите, погодите, не надо спешить. Я не сказал, что картина мне не нравится. Дайте подумать. Ваша душа источает пыл, ваше воображение еще не остыло, я понимаю. Но дайте поразмыслить. Это никому из нас не повредит. Прощайте.
Тициан не шелохнулся.
Утром 18 марта 1518 года, в день святого Бернардино, доска с «Ассунтой», помещенная в раму над алтарем, ожидала своего открытия для публики.
Церковь Фрари была полна людей. На первых скамьях расположились знатные синьоры со своими дамами и слугами, молодые женщины в больших весенних вуалях, магистраты, прокураторы Совета Сорока, ремесленники из больших и малых мастерских со всех сторон — от Сан Джорджо дельи Скьявони до Сан Марко и Сан Джованни Эванджелиста; собрались прихожане не только Фрари, но и соседних церквей. Никогда еще здесь не было столько народа.
Приехавший из Падуи епископ сотворил, размахивая кадилом, благословение. Вслед за ним на кафедру поднялся падре Джермано с красноречивой проповедью в честь святого, чей праздник совпадал с этим событием. Он уже начал было говорить о пожертвованиях, желая завершить свою проповедь торжественно и без аллегорий, как вдруг раздались изумленные восклицания: освещенная вспыхнувшими факелами, «Ассунта» предстала собравшимся во всем своем великолепии.
Слышались возгласы: «О, диво! Какое мастерство! Будто живые!»
Обескураженный этим первым неожиданным проявлением чувств, падре Джермано взирал на темневшую у его ног толпу, и ему не хотелось сдерживать восторг верующих. Было ясно, что епископу, сидевшему справа от алтаря, тоже приятно все это.
Он облачился в епитрахиль и благодушно раскинул руки, словно желая обнять собравшихся.
— Возлюбленные братья, — произнес он, когда утих всеобщий гомон. — Перед нами воистину чудо Господне: творение нашего великого земляка Тициана. Рядом с изображением богоматери, возносящейся на небо, мы с восторгом созерцаем…
Кажется, падре Джермано нашел верную ноту. Его голос зазвучал мягко и уверенно:
— …апостолов, этих великих, простых и могучих людей, рыбаков, которых Иисус Христос сделал своими учениками. Вы видите их в минуту, когда налетел священный вихрь. Они воздели руки к небу и взывают: «О Мария, Матерь божья, зачем ты покидаешь нас?» И в то время как Дева возносится к небесам, чтобы воссоединиться со своим сыном, принявшим смертные муки во искупление наших грехов, осиротевшие апостолы стенают и молят…
Часть вторая
Венецианский театр
Анджело Беолько по прозвищу Рудзанте[50], любимец молодежи, представлявший вместе с Нюей и Менато[51] в дворцовых залах и садах Венеции комедии из крестьянской жизни, был опытным и искушенным лицедеем. Так утверждали знатоки, видевшие его на сцене. К тому же достаточно было повстречать его где-нибудь за кулисами или услышать, как он судит о Максимилиане Христианнейшем, о французах и Людовике XII — словом, о Камбрейской войне, залившей кровью поля Республики, — чтобы тут же принять его за человека, который сам побывал во всех переделках, учился в университете и брал уроки у мастеров риторики.
Рудзанте очутился в Венеции с помощью друзей Альвизе Корнаро, щедрого мецената, имевшего не только особняк, но и театр в Падуе в двух шагах от собора. Во дворе, перед портиком, Рудзанте со своей труппой показывал фарсы, свадебные сюжеты, любовные интриги, похождения обманутых мужей. Вместе с Менато он поставил «Реплики солдата, возвратившегося домой после поражения в битве при Гьярдадде»[52]. Рассказывая о выпавших на его долю злоключениях, солдат, по сути дела, говорил о Венеции.
Друзья Рудзанте отыскали для него в Каннареджо, неподалеку от церкви Мадонна дель Орто, большое помещение. Здесь он стал репетировать свои диалоги. Попутно высмеивал момарии[53], вроде «Ясона и золотого руна», и прочие зрелища, которые показывала во дворце Фоскари труппа делла Кальца[54]; издевался над «Гибелью Лаокоона и его сыновей». В те дни он готовил постановку комедии о хорошенькой пастушке, которая по расчету соблазняет важного синьора Андронико и убегает к нему из родного дома. Действие происходит в тяжкие месяцы войны с немцами, союзниками Максимилиана.
50
51
52
54