В просторном, с низким потолком и редкими окнами зале семинарии уже было несколько фресок[8]. Тициану поручили три части стены, самая большая — возле двери. Здесь следовало изобразить чудо с младенцем, который заговорил, чтобы оправдать мать. И вот он представил себе Лунардо Триссино таким, каким он был на площади, увидел, как тот в своей развевающейся накидке входит во фреску слева в сопровождении Калепино, а напротив — Лукреция, та самая, что однажды остановилась неподалеку, когда он работал на Шерстяной улице в Риальто. Вот бы разыскать эту красавицу с рыжеватыми волосами под вышитой вуалью, это лицо, вспыхнувшее внезапной краской. «Эй!» — крикнул он тогда с лесов, и она, смутившись, бросилась прочь, скрылась в толпе на мосту Риальто.
Упрятав руки в рукава рясы, монах стоял в сторонке и поглядывал на юношу, а тот словно завороженный не сводил глаз с грубой, необработанной поверхности стены.
— Эй, святой отец, — с неожиданной живостью обратился Тициан к монаху. — Стену-то нужно намочить. Ежели хотите, чтобы я ее расписал, так найдите мне расторопного послушника, и пусть он ее подготовит. Хорошая фреска должна высыхать постепенно.
— Найдем, найдем послушника, все будет, — заверил монах.
На соборной площади раздались два громких выстрела. Монах бросился к оконной решетке.
Несколько ополченцев, вооруженных кривыми ножами и дубинами, вели босого старика в черной изодранной одежде и молодую женщину в рубахе и зеленой юбке. Женщина вырывалась из рук крепко державших ее солдат и кричала жалобно, словно зверек. Ее длинные черные волосы в беспорядке разметались, захлестнув лицо.
С криками «Венецианский шпион!» солдаты принялись избивать старика, потом швырнули его на колени к ногам Лунардо, который доел вишни и теперь сидел, нахлобучив шляпу, на низкой каменной изгороди.
— Встать! — заорал он, и поскольку старику изменили силы, сделал знак солдатам, чтобы подняли его. Калепино подал капитану какую-то бумагу.
Лунардо стал читать, солдаты молча ждали. Сложив бумагу, он направился в их сторону.
Дальше все произошло, как на сцене: четверо ополченцев уводят женщину, накинув ей на голову мешок, остальные встают полукругом. Посредине капитан со стариком.
По их жестам можно понять, что ведутся переговоры, и, может быть, во воем виновата несчастная молодая женщина, которую только что увели. Но вот раздается яростный крик. Старику нанесен удар дубинкой по голове, он падает прямо на Калепино, и тот молниеносным ударом шпаги вспарывает ему живот.
— О, небо, какое злодейство! — в страхе запричитал монах с белым как мел лицом, отпрянув от окна.
— Что там стряслось? — спросил Тициан, обеспокоенный его испуганным видом.
— Господь да смилуется над нами и избавит от злодеяний! — ответил тот, осеняя себя крестом. — О, война, война!
— «Поднявший меч от меча и погибнет», — нравоучительно заметил Тициан, и они опять стали смотреть в окно.
Четверо крестьян-ополченцев с победными воплями увозили на тачке тело старика. На камнях осталась темная лужа крови. Остальные, водрузив на плечи копья и секиры, ушли точь-в-точь как земледельцы после работы.
Тициан не осмеливался входить во внутреннюю часть монастыря, но настоятель предложил ему обедать в трапезной и совершать прогулки наравне со всеми по дворикам и окружавшему церковь большому яблоневому саду. В такое тревожное время лучше было не появляться на городских улицах. Монахи вначале с подозрением отнеслись к чужеземцу, но вскоре признали Тициана и больше не удивлялись, встречая его в самых укромных местах, где-нибудь на балконе, у чердачного окна или на башенке, откуда хорошо были видны пожары в городе.
Его тяготило вынужденное затворничество. Он смотрел на город сверху, силясь увидеть как можно больше, прислушивался к уличным крикам, цокоту копыт, грохоту катившихся по камням повозок. Хотелось выбраться за ворота, пройтись хотя бы до Рыночной площади, но настоятель резко и решительно запретил ему даже думать об этом.
8