— А вы доверили бы ему столь деликатную работу?
— Несомненно. Когда он все сделает, сообщите мне. Приду посмотреть.
Тициан обернулся к сидевшему рядом Себастьяно Лучани:
— Вы не знакомы с тем молодым человеком, в лентах и бантах?
Сосед поморщился:
— С Парисом? Конечно, знаком. Водит дружбу с молодежью из знатных венецианских семей. Себе на уме. Явился сюда вместе с Контарини, Соранцо и Витторию Беккаро, а Джорджоне копирует по наущенью Андреа Оддони: они с ним неразлучные друзья.
Тициан внимательно слушал.
— Во время Камбрейской войны всех родных Париса бросили за решетку в Терранова. А помните, какой скандал он поднял, узнав, что Бернардино Спероми, личного врача Льва X[56], сослали вместе с повстанцами? Потом та же участь постигла родственников Рудзанте, Якопо, Джанфранческо Беолько и отца того самого Менато, который выступает с Рудзанте и называет себя Альваротти, Марко Аурелио дельи Альваротти. Эти люди крепко обижены. Понимаете теперь, какой смысл имеют «Реплики»? — Он понизил голос: — В Венеции поговаривают, что старая ненависть забыта, но это не так. Преданных императору синьоров на терраферме магистратуры продолжают из чувства мести облагать налогами. Джанджорджо Триссино[57] из Виченцы обратился к папе с просьбой отменить вынесенный ему заочный приговор. Помните, что говорит крестьянин у Рудзанте? Это вам не верноподданный, это раб, поднявший голову. При папском дворе есть мнение, что если, заключив мир, Венеция не смирится, ей придется остаться в одиночестве. Она уже потеряла на Востоке множество портов; турки угрожают Кипру. Неизвестно, кто способен встать у руля нашего корабля. Власть по-прежнему в руках стариков. Купцы, боясь денежного риска, противятся любым новшествам. Дож Лоредан устал.
— Вы столько всего знаете, Бастьяно, — сказал Тициан, — что мне как-то и неловко.
Рудзанте без всякой охоты пожевал что-то, взяв с тарелок у друзей, и принялся рассказывать Контарини про Альвизе Корнаро, которого старейшины Республики изгнали за его мнение о заболоченных землях, противоречащее мнению магистратов. Корнаро был занят теперь преобразованием собственных угодий близ Лорето. Его землю осушили, перепахали, и она высыхала под солнцем. Строились новые каменные дома и помещения для животных, а ветхие соломенные хибары сжигались вместе со всей их рухлядью. Людям — одно, скоту — другое.
Разгром при Гьярдадде, нищета, воровство, поля, усеянные человеческими костями… Неужели все это было лишь живописной темой для смешных театральных «Реплик»?
Адресованные Тициану возмущенные письма Тебальди от имени герцога Альфонсо попадали в руки Франческо. Дипломатические негодования посла были на редкость однообразны, и все же Франческо ухитрялся отвечать на них, изобретая всякий раз тысячу оправданий и отговорок. То он просил герцога прислать размеры картин, о чем тот, вероятно, забыл, скорбя о скончавшейся супруге, Лукреции. То напоминал, что для работы на столь именитого заказчика требуется время и чтобы он не рассчитывал получить полотна ко дню святого Стефана.
Пришло письмо из Синьории, где возмущались тем, что Тициан прекратил работу над «Битвой при Кадоре», и угрожали лишить его должности государственного посредника. В то же время каноник Альверольди требовал, чтобы Тициан ни о чем не думал, кроме полиптиха для церкви Санти Надзаро-э-Чельсо в Брешии[58]. Друзья Джорджоне, которых он встретил на репетиции Рудзанте, тоже стали втолковывать ему что-то о незаконченных полотнах, накопившихся у него в мастерской за несколько лет.
Все эти настойчивые требования сводили с ума; порой казалось, что горло стиснуто железной рукой.
— Франческо, попросите Пальму, пусть незамедлительно приведет ко мне Париса. Он столько о нем говорил…
И однажды утром Пальма вошел в мастерскую Сан Самуэле вместе с этим щеголем Парисом. Тициан долго вглядывался в кошачьи глаза на светлом лице юноши, словно желая увидеть в них талант к живописи; затем принялся расхаживать по мастерской, громко рассуждая о театре, Рудзанте и актерах. Наконец, достал полотно Джорджоне с обнаженной женщиной и поставил его на мольберт.
Парис инстинктивно отпрянул к стене, словно в поисках убежища.
Пока медлительный Пальма обводил глазами изображенную фигуру, Тициан повел речь о другом. Картина, говорил он, должна быть закончена во что бы то ни стало, иначе друзья расславят его по всей Венеции как завистника, которому не дают покоя лавры великого мастера. Нужно было довести до конца пейзаж и написать амура. «Вы, — говорил Тициан, — знали его руку, поэтому вам и решать. Обнаженные тела в „Концерте“ более всего нуждаются в вашей помощи». Он извлек из угла и поставил на мольберт второе полотно. Обе картины как бы источали мягкий неровный свет, словно солнце появлялось и вновь исчезало за облаками, а по небу растекался зеленоватый отсвет бури, так прозрачны были краски. Обращенные к Пальме слова Тициана будоражили воображение Париса. Из работ Джорджоне ему доводилось видеть «Трех философов» и «Цыганку»[59] в доме Габриэля Вендрамина, «Святого Иеронима» в кабинете Витторио Беккаро. Но никогда еще он не рассматривал его полотна так близко. Замыслы, один другого смелее, хлынули в душу молодого художника.
56
57
58