С высоты лесов, где Тициан примостился словно птица на жердочке, сквозь прятавшие его от любопытных глаз камышовые циновки хорошо была видна площадь с окружавшими ее домами, а дальше, за соломенными крышами, простиралась затянутая голубоватой дымкой долина. Приводила в содрогание бедность городка, неожиданно открывшаяся ему во всей своей ужасающей неприглядности. Но жизнь шла своим чередом. По улицам сновали прохожие, скрипели на мостовой телеги с мешками и сеном, куда-то несли свой скарб крестьяне, проходили рабочие с мотыгами и лопатами. Тициан начал даже гордиться тем, что прожил несколько недель среди этих людей, стал понимать их беды и радости, полюбил их, забыв обо всем остальном мире.
Потом ему вспомнилось, что и в Венеции бывало такое, когда неделями его не отпускала одна-единственная мысль и ничто другое не могло заинтересовать. С улыбкой вспомнил он и об Альфонсо д’Эсте с его пушками и пальбой на лужайке перед замком в Ферраре под громкие крики ликующей толпы. Захотелось повидать Мантую, познакомиться с тамошней знатью. И, кто знает, вдруг удастся предпринять дальнее путешествие в Рим, чтобы самому увидеть станцы и потолок Сикстинской капеллы[62], чтобы поцеловать руку кардиналам, выбрать из них покровителя для себя и, наконец, преклонив колени перед Львом X, вызваться написать его портрет. Возникло желание встать в один ряд с художниками, которые своим творчеством облагораживают мир, придают ему законченные черты. Такими художниками были для него Микеланджело и Рафаэль. Бастьяно Лучани сообщил немаловажные подробности о Микеланджело; например, как тот на равных разговаривал с папой Юлием II, когда высекал для него надгробие, а потом в ответ на неблаговидное к себе отношение повернулся к нему спиной и укрылся во Флоренции. После взятия города папа отдал своей гвардии распоряжение разыскать скульптора и доставить его к себе живым или мертвым. Место, где скрывался мастер, было обнаружено, и сам он доставлен пред светлейший лик с веревкой на шее. Его силой заставили просить на коленях прощения и вырвали клятву безотлагательно закончить брошенную на полдороге работу над скульптурами, после чего папа одарил Микеланджело пятьюстами скудо.
Тициану уже не терпелось поскорее закончить фасад Скуола, расписаться в получении дарственной на дом в Арфоссо и возвратиться в Венецию. Плата за фреску не стоила времени, потерянного в маленьком городке, который заведомо не мог принести ему никакой славы. Он яростно дописывал изображения евангелистов на пилястрах, просыпаясь с первыми лучами солнца и без устали трудясь целый день вплоть до наступления сумерек. Сразу же после ужина его обычно разбирал сон. Тогда он покидал трактир «У коновала», медленной, нетвердой походкой, словно опьяневший, шел к монастырю, поднимался по лестнице и проходил по коридору в свою келью.
Как подкошенный падал он на тюфяк, чтобы вновь проснуться на рассвете с первыми ударами колокола.
Но однажды утром, как всегда, когда случалось заканчивать большую работу, он приказал убрать камышовые циновки и леса. Хотелось хоть немного самому полюбоваться фреской: девой Марией, евангелистами на пилястрах. И он прохаживался среди пораженных красотой его работы жителей городка, собравшихся на площади перед фреской и на все лады восхвалявших мастерство художника.
Подручный каменщик помог уложить баул и, водрузив вещи на тачку, довезти их до почтовой станции. Тициан оставил на его попечение свой новый дом в Арфоссо.
Дожи Лоредан и Гримани
С радостью и нетерпением возвращался Тициан в Ка’Трон, предвкушая деловой, обстоятельный разговор с Франческо, встречу с Чечилией, ее милую болтовню; карета пересекала поросшую лесом местность Терральо, а он, щурясь от яркого света, глядел на простиравшиеся кругом поля с желтевшей на них пшеницей, кое-где прибитой градом, и на удалявшиеся холмы.
В Мольяно, пока меняли лошадей, он спросил у хозяина хлеба с вином и, усевшись поодаль со стаканчиком, предался мечтам о папском дворе и о римском духовенстве. Ему грезилось, как его лелеют и осаждают толпы щедрых на деньги заказчиков и он не успевает угодить одновременно и князьям и Льву X, другу художников, как старается не разгневать оставшихся в Венеции его светлость и Сенат своим долгим триумфальным пребыванием вдали от родной земли. Все подмечавший в своих книгах Санудо, говоря о Риме, не уставал перечислять многочисленные интриги и ревность друг к другу святых общин и показывать страдания тех, кто оказывался замешанным в их склоках; рассуждая о папе, он прибегал к поговоркам и частенько повторял одну: «тому, кто разбрасывает колючки, не след ходить разутым». Впрочем, думалось Тициану, когда пришел час сделать выбор между холстом с изображением «Битвы» и доской с «Ассунтой», никто в Сенате не осмелился выступить против церкви Фрари.
62