Николо Аурелио, которому сообщили о тяжкой болезни Тициана, вызвал из Падуанского университета самого Барбариго. Здоровье художника беспокоило его светлость.
Барбариго немедленно прибыл с двумя ассистентами. Нужно было видеть, как они шли через площадь Сан Паоло. Все окрестные жители уже знали, что Тициан умирает и что сам дож прислал для его спасения знаменитых докторов из университета.
Барбариго внимательно выслушал жалобы больного. Он был из тех врачей, которые видят пациента насквозь, и быстро установил, что у того трехдневная лихорадка. С улыбкой он пообещал прислать из Падуи особое лекарство. И хватит поститься. Напротив, следует есть сочное мясо, рыбу, зелень, фрукты. И пить хорошие вина. Одним словом, набираться сил. Барбариго говорил весело, и его слова действовали как целительный бальзам…
Еще не совсем окрепший после болезни Тициан и сопровождавший его Франческо переправлялись в гондоле через канал, чтобы попасть в мастерскую. Было холодно. Закутавшись в плащ, художник в изумлении разглядывал сквозь туман ряды домов на берегу в какой-то искаженной перспективе, ажурные стены дворцов с пилястрами и колоннами. Каминные трубы на крышах несуразно тянулись вверх, к небу. Очутившись на берегу, он, тяжело переводя дыхание, с трудом вошел в мастерскую и в изнеможении рухнул в кресло.
Он чувствовал, что умирает, и не понимал, почему Франческо до сих пор не позвал священника. Попросив брата сесть рядом, еле выговаривая слова, он открыл ему свою любовь к Чечилии. Женщина была беременна, и, значит, необходимо было жениться на ней до наступления родов.
Франческо просто ответил ему, что такое решение достойно их семейства.
Докучливая тайна свалилась тяжким камнем с души Тициана. Он кружил по мастерской, дрожащими от слабости руками притрагивался к полотнам и доскам, находившимся в работе; на минуту задержался возле доски для падре Джермано из монастыря Фрари с нанесенным на нее наброском. В этот момент он очень походил на капитана уцелевшего после бури суденышка, который разглядывает карты и записи, видит перед собой разбитые приборы. Пожалуй, только доска Пезаро и спасла его от гибели.
Он медленно перекладывал бумаги в поисках перовых набросков к «Битве при Кадоре». Их нужно было обязательно найти, чтобы отнести во дворец и тем самым заткнуть рот сановным мудрецам.
На глаза попались два сделанных в спешке наброска. А вот и римская папка с зарисовками Бастьяно Лучани с фресок Рафаэля. Он усмехнулся, вспомнив о нерадивости друга, который специально пошел учиться, чтобы сделавшись священником, добиться от папы Климента пенсии и не работать. Смысл жизни Бастьяно Лучани видел не в живописи, к которой, кстати, имел большие способности, а в сплетнях и интригах двора[75], в изысканных блюдах, спектаклях и смуглых женщинах.
Тициан поднял глаза на Франческо и, увидя, что тот принес ему папку с рисунками для дожеской капеллы, отмахнулся с досадой и раздражением.
— Я понимаю, вы еще нездоровы, — тихо промолвил брат, — но работу необходимо закончить до наступления зимы. Не следует гневить дожа.
Тициан встал с кресла и твердо сказал:
— Пошли смотреть место.
Они надели плащи и вышли.
На улице потеплело, стояла мягкая солнечная погода.
Капеллу дожа расписала вся мастерская единым духом в течение октября. На полукружии свода поверх алтаря была изображена Мадонна; возле нее с одной стороны — святой Николай, а с другой — коленопреклоненный дож со своей собачкой у ног. На пилястрах расположились изображения четырех евангелистов, а над дверью — еще раз — святой апостол Марк, который пишет Евангелие, сидя на спине у льва.
В целом роспись капеллы была закончена, и Тициан намеревался поручить Франческо доработку отдельных мелочей, когда вдруг новый приступ болезни сразил его.
Франческо с тревогой всматривался в посеревшее лицо брата, видел лихорадочный блеск его глаз и обметанные жаром губы. Тициан выглядел постаревшим на десять лет.
Заходили справиться о его здоровье друзья и знакомые. Наведался даже Тебальди с сердечным приветом от своего герцога. Истинной причиной его появления было другое: он вбил себе в голову, что Тициан — мнимый больной, а его пресловутая болезнь — всего лишь удобный предлог не работать над заказами, и мечтал донести об этом в послании своему господину. Франческо каким-то шестым чувством уловил недоброе в намерениях посла и впустил его в комнату брата к самой постели, чтобы он своими глазами увидел метавшегося в бреду художника.
75