В вынужденном заточении Тициан страдал, словно волк на цепи. Несколько раз он, решительно поднявшись, направлялся в соседнюю комнату, где была мастерская, и брался за кисть, но вскоре в изнеможении возвращался к постели и падал на нее как подкошенный.
Как-то утром он позвал к себе Чечилию.
— Мне уже лучше, — сказал он слабым голосом и добавил: — Налейте-ка мне моего вина.
Она прибежала с вином, и он, отхлебнув глоток из стакана, сказал, что вскоре начнет новую картину, где рядом с Мадонной изобразит женщину, поддерживающую младенца, и что этой женщиной будет она, Чечилия. В траве у ног Мадонны поместится корзинка для рукоделия, а чуть поодаль — белый кролик как символ чистоты и смирения.
Всю зиму не прекращались снежные бури; к концу года ударил мороз и заковал в панцирь весь канал Джудекки, так что можно было по льду переходить с одного берега на другой.
Однажды поутру в мастерскую к Тициану зашел Бастьяно Лучани, который незадолго до того приехал из Рима и привез с собой целый ворох последних новостей о дворе папы Климента[76]. Лучани, прослышав о болезни друга, желал непременно взглянуть на него.
— Не спрашивайте меня о Риме, — сказал он в ответ на первый же вопрос истосковавшегося по новостям Тициана, глядя на его осунувшееся лицо. — Вот уже несколько дней я чувствую себя, как в раю. В Венеции праздник.
— Какой праздник? — удивился Тициан.
— Как какой? Карнавал! Сегодня с труппой Ортолани мы давали во дворце представление для дожа. Потом отправились веселиться к сьеру Марко Молино. Представляете зрелище, когда наша компания высыпала на площадь перед дворцом. Все в бархатных одеждах с пышными рукавами из голубого и красного шелка, в капюшонах и беретах, с длинными приставными носами. Такие смешные носы! Я был в монашеской одежде, всех благословлял и раздавал женщинам отпущение грехов. Наши синьоры привели с собой своих крестьян, которые несли факелы и освещали нам дорогу. Дзуан Поло был в накидке из золотой парчи, а знаменитый Рудзанте вышагивал в какой-то длиннополой одежде, богато расшитой на груди и на рукавах. Шествие возглавляли крестьяне. Они распевали куплеты и несли грабли, заступы и мотыги; еще несколько человек дудели в трубы и дудки. И пока мы обходили площадь, в окнах зажигался свет, люди бросали нам пригоршнями конфеты и аплодировали. Рудзанте, при виде толпы зрителей залез на какое-то возвышение и продекламировал «Сон крестьянина». Вокруг стоял хохот; дудки не умолкали. Тогда Марко Молино, чьи окна выходят на площадь, послал за нами. Нас проводили в большой зал, где на столах стояли блюда с печеньем и всякими сладостями. Там собралась знать: и Доменико Дзордзи и Марко Гримани; наши женщины танцевали с ними, а девушки стояли в сторонке, скрываясь под вуалями. Сейчас повсюду только и разговоров, что о карнавале. И каждый норовит прибавить от себя какую-нибудь непристойность…
Тициан рассеяно слушал.
— Прокуратор Марко Молино, — продолжал Бастьяно, — подошел к Дзуану Поло и говорит: «Не покажете ли одну из ваших момарий?» Тогда Дзуан Поло взял под руку Рудзанте и о чем-то с ним пошептался. После этого они вышли на подмостки в глубине зала и показали на простонародном языке сцену с Билорой, который приезжает в Венецию, столкновение с Менато и милость Нюи. Публика почти не смеялась: в Рудзанте столько печали…
— Ничего себе, — ответил Тициан. — Слушаю вас и думаю: неужто Бастьяно вновь меняет ремесло? Значит, забыты папские буллы с печатями, и мой друг лицедействует. Признайтесь, Бастьяно, что вас всегда тянуло на сцену?
— Нужда заставляет, — нехотя ответил Лучани. — Впрочем, не вижу здесь ничего предосудительного. Может быть, из меня получится более удачливый актер, чем художник… И дрязг поменьше.
— В Венеции говорят, — продолжал Тициан, — что вы воевали с Рафаэлем до самой его смерти и заварили такую кашу, что его друзья подняли неимоверный крик.
— Эту картину, которую собирались повесить напротив «Преображения»[77], заказал мне сам папа. Кардинал Медичи собственной персоной приезжал передать его просьбу.
— Знаю. Вы в прошлый раз рассказывали.
— Но крик-то поднял сам Рафаэль со своими подмастерьями: ходил, понимаете ли, по городу, рассказывал чудовищные небылицы о моей живописи и поливал меня грязью, словно иудея какого-нибудь, — с горечью сказал Бастьяно. — В злобе он науськивал на меня своих негодяев Джулио и Пенни. А однажды ни с того ни с сего говорит: «Бастьяно, расскажите-ка про Джорджоне из Венеции, который умер от чумы, и про этого деревенского умельца Тициана, что работает в мастерской Пальмы»[78].
76
77