Он смотрел на обнаженное тело и чувствовал, что заново рождается; льющийся с картины летний свет всколыхнул воображение. Захотелось поболтать с этой женщиной, расспросить ее о чем-нибудь, рассказать ей о своей жизни или приласкать с вопросом: «Всегда ли вы такая задумчивая?»
Постыдное легкомыслие. Можно подумать, что женщина подобной красоты непременно должна быть ветреной. Она, раскинувшись на постели, позволяла смотреть на себя.
Ужин в доме Аретино
Ужин был окончен. Откинувшись на спинки кресел, гости блаженно жмурились и дремали после многочисленных сытных блюд, когда вдруг раздался зычный голос Аретино:
— Вот как мы принимаем друзей! — он потряс над головой запыленной бутылкой. — Это из Греве, лучшее, что есть в Тоскане. Прочь со стола азольское, и несите чистые стаканы!
Возглас хозяина расшевелил гостей. Однако лишь Марколини, которому необходимо было отмыть язык от типографского свинца, держался бодро и был непрочь выпить. Людовико Дольче[110], напротив, оберегал собственную трезвость и, отхлебнув два-три глотка, чтобы не обидеть хозяина, отправился к окну подышать. Сансовино и Вечеллио пытались что-то сказать Аретино, который явно собирался произнести тост и на все лады восхвалял достоинства вина.
Незадолго до того ушел Маркантонио Микьель, пустой хвастун, который уже давно обещал всем подряд, что напишет биографии художников и диалоги об искусстве. Уже несколько лет он давал уверения Марколини в том, что подготовил жизнеописание Джорджо из Кастельфранко, и в этот вечер действительно прочитал три страницы, сплошь усеянные похвалами, словно задаток к сборнику биографий венецианских художников. Он слыл знатоком, поскольку бывал во всех итальянских государствах. В Неаполе он беседовал с Саннадзаро[111] и Суммонте о собраниях картин Арагонского дворца, о фресках Джотто в Санта Кроче[112] и других художников в городских церквах. В Риме, будучи гостем кардинала Пизани, он до такой степени влюбился в искусство Рафаэля, что вовсе отрекся от тосканской живописи и носился по папскому городу в поисках картин этого юноши из Урбино, наподобие пилигрима, стремящегося попасть ко гробу Господню. Он был искушен в латыни и греческом, вел дневник, торговал с Фландрией, Нюрнбергом и Миланом, обладал прекрасной коллекцией живописи и заносил в свои блокноты имена владельцев ценных произведений искусства в Венецианской области и Ломбардии. Близкие друзья Микьеля утверждали, что в скором времени он отдаст в печать большую книгу с жизнеописаниями художников, скульпторов и архитекторов. Но для Аретино и его компании в тот вечер оказалось достаточно его описания «Цыганки» Джорджоне: они поняли, что у Микьеля нет ни малейших способностей, и Аретино втолковал ему это так ловко, что у того улетучились всякие надежды завоевать славу и подарить миру новое произведение, может быть, даже с прекрасными гравюрами Брити.
— Андреа Оддони говорит, что у вас есть нюх на хорошие картины и что вы не оставляете художников в обиде, — заявил Аретино, красноречивым жестом потерев большим пальцем об указательный, — а я уверен, что вы и сами не знаете, почему отбираете их. Хотел бы посмотреть, как вы купите подлинную дощечку Леонардо.
— Попадись она мне, я бы не отказался, — флегматично ответил Микьель. — Повесил бы где-нибудь поближе и по утрам, едва проснувшись, любовался бы ею на свежий глаз.
— Все понятно. Пока что, как нетопырь, вы на рассвете только лишь ложитесь спать. А Рафаэля так же будете смотреть?
— Э, нет! Рафаэля я смотрел бы весь день, пока остальные бегают по рынкам. Он проясняет и успокаивает разум.
— Браво! — воскликнул Аретино. — Вы говорите лучше, чем пишете. Однако злые языки болтают, что ваши цены самые отчаянные в Республике.
— Ну разумеется, — со смехом отвечал Микьель. — Впрочем, кому нужен хороший совет, тот идет ко мне и потом приходит снова, потому что я умею угодить.
Он поклонился и вышел вместе со своими слугами к ожидавшей его гондоле. Пешком он не ходил, опасаясь бандитов и грабителей у Риальто.
110
111
112