— Необходимо во что бы то ни стало укрепить церковь истинными пастырями, — промолвил он.
— А вам не говорили, Ваше святейшество, о том, что мой сын готовится стать священником?
— Ах да, правда! — с живостью откликнулся папа. — Помню, мне говорил об этом мой племянник Алессандро. Ваш сын, кажется, претендует на церковный бенефиций. Скажите племяннику, чтобы еще раз напомнил мне. Или лучше попросите монсиньора Маффеи…
— Так, значит, я могу надеяться?
— Вы можете быть уверены в моем покровительстве.
Кисть Тициана заплясала по холсту. А Павел III вновь пустился что-то негромко говорить себе в бороду. Яркий свет пролился на поля и на деревья. Профиль Апеннин за окном затянуло туманной дымкой.
Набросок портрета был сделан на удивление быстро и с величайшей изобретательностью. Главным его деталям — лицу и рукам, выполненным поразительно живо, соответствовали края накидки и белая одежда. Поднявшись с позолоченного кресла и приблизившись к холсту взглянуть на свое изображение, пана смог вымолвить единственно: «Благослови вас Господь!»
В приподнятом настроении после полученного от папы обещания помочь с бенефицием Тициан прогуливался между лагерем курии и императорским становищем. Повстречавшийся монсиньор Маффеи шепнул ему, что в замке окончились переговоры о передаче Милана в обмен на триста тысяч скудо. И когда генерал Пьер Луиджи Фарнезе отклонил эту сумму, император с презрением напомнил ему речь в Риме и обличительное выступление против козней Франциска I.
Тициан, ничего не понимавший в этой игре, находил разногласия сторон мелкими и незначительными. Он попытался даже заговорить с Гранвеллой[131], но безуспешно. Молодого епископа постоянно окружала неприступная охрана; та же самая, кстати, которая уберегала и императора от всяких неожиданностей. Кое-кто поговаривал, что неизвестно, мол, находится ли Карл V в замке или уже отбыл.
Атмосфера раздражения и взаимной неприязни обеих сторон достигла предела, когда по окончании очередной встречи папа с королем повернулись спиной друг к другу. На рассвете 26 июня оба лагеря снялись с места: папа направился в Рим, а разгневанный император — в Аугсбург.
Тициан не спал. В сутолоке он пытался увидеть монарха хотя бы с балкона замка, думая, что можно будет махнуть шарфом или крикнуть что-нибудь приветственное в надежде, что его заметят наконец послы с казначеями, которые давным-давно должны были заплатить по справедливости за все картины, не дожидаясь писем с напоминаниями!
Уже рассвело, когда под звуки труб карета императора с опущенными занавесками прогремела под главной башней и выехала на дорогу к Парме.
Кардинал Фарнезе вызвал в Болонью архиепископа Санта Северина, но тот неожиданно прислал вместо себя своего брата Антонио, уполномочив его обсудить возникшие в связи с бенефицием вопросы.
Разумеется, кардинал добился бы своего, если бы не внезапная болезнь, по причине которой ему пришлось покинуть Болонью. Монсиньор Маффеи всячески заверял Тициана в том, что до заветной цели рукой подать, поскольку архиепископу Санта Северина предложили взамен другой значительный источник доходов, и он, конечно же, не откажется. Маффеи лично выплатил Тициану пятьдесят скудо на обратный проезд в Венецию.
Но Маффеи лгал, и Тициан шестым чувством уловил это, однако смолчал. Он был вне себя от бешенства из-за того, что пришлось в течение нескольких месяцев таскаться вслед за прелатом, намеревавшимся послать его в Рим без соответствующих гарантий. Какой там Рим, какая служба! Ведь сам папа собственной персоной пообещал назначить ему бенефиций, и, следовательно, незачем было умолять кого-то еще. Он ехал по Паданской долине в сторону Венеции, с тоской вспоминая о чистом свежем воздухе Кастель Роганцуоло и не желая больше слышать ни о каких поездках. Все эти нудные дела отвлекали его от главного и мешали остаться наедине с самим собой. В Венеции ему стало известно от Марколини, что Аретино, приехавший в Верону с венецианскими посланниками для оказания почестей Карлу V, скакал верхом бок о бок с монархом и любезно с ним беседовал.
Новость была ошеломляющей. Разумеется, Аретино не преминул раструбить о таком событии по всему городу от Риальто до Дворца дожей и разослал письма друзьям-герцогам с приглашениями в свой дом на бокал вина, чтобы поведать, о чем разговаривали он и император. Эту роль мудрого избранника Аретино любил. Он метал в Фарнезе свои приправленные ядом стрелы и с хмурой почтительностью говорил о папе и Соборе, утверждая, что «Тридентская война» явится выдающимся событием, которое переменит политику церкви и объявит Лютера вместе с его монахами порождением дьявола.
131