Тициан все подмечал жадным взором, но без малейшего удивления. На этот раз его не волновали ни станцы Рафаэля, ни Сикстинская капелла Микеланджело, ни творения Браманте, ни кардинальские дворцы. Он думал только о папе. Он изобразит его в точности таким, каким тот выглядит в описаниях Аретино: старой лисой, способной погонять былинкой и платить дубиной.
По обеим сторонам дороги шли, жевали что-то и весело переругивались босые оборванцы; они несли на головах корзины с фруктами и зеленью, возились с собаками. Их крики привели его в благостное настроение. Окна и двери бедных домов были распахнуты.
Город раскинулся на холмах, поросших густой зеленью, в которой утопали светлые черепичные крыши.
Монсиньор Маффеи разместил его в Бельведере. Он распорядился, чтобы слуги помогли гостю приготовить все что нужно в мастерской, где он будет работать, и шепнул ему на ухо, что через несколько комнат от него расположился сам папа; именно он пожелал разместить Тициана здесь, по соседству с собой, чтобы удобнее было заходить к нему или принимать художника.
Польщенный откровенным благоволением столь высокой особы, Тициан почувствовал себя свободным от церемоний. Устанавливая мольберты и ящик с красками, он обдумал свое поведение и решил, что оно будет тонким и непростым, а в разговоре о бенефиции решительным и ясным. Чтобы оживить холодные стены комнаты, он стал повсюду расставлять свои холсты. В это время в дверь просунулась голова служки, который, заикаясь, сообщил, что его святейшество незамедлительно удостоит художника аудиенции, воспользовавшись присутствием своих племянников.
Тициан стряхнул с одежды дорожную пыль.
Он вошел в небольшую библиотеку Павла III в тот момент, когда едва успела закончиться ссора в семействе Фарнезе. Алессандро был хмур и сдержан, Оттавиано кланялся, собираясь удалиться. Папа сидел между ними в большом золоченом кресле. Он бросил на Оттавиано яростный взгляд, чтобы тот остался, и дружески кивнул согнувшемуся в глубоком поклоне Тициану. Сделав знак приблизиться, папа заговорил, как и тогда, в первый раз, о Венеции.
Тициан слушал рассеянно, стараясь удержать в памяти облик трех особ, чей разговор был прерван его приходом. Несомненно, папа пожелал видеть художника, чтобы отвлечься от дел. А может быть, появление Тициана было удобным предлогом для прекращения ссоры? Павел III жестом отпустил племянников и проводил их взглядом. Глядя, как за Оттавиано закрывается дверь, он вздохнул своей впалой грудью и вполголоса произнес: «Наглец!»
Тициан молчал. Болтовня папы о жилище художника, о хорошей погоде, о трудах, занимавших его денно и нощно, пролетала мимо ушей, не затрагивая воображения. Возвратившись к себе в комнаты, он поставил на мольберт самое большое полотно.
Работал он очень спокойно, желтоватыми тонами, вводя тонкой кистью немного красного, — на холсте возникала сцена, которую он застал в первый момент своей встречи с тремя Фарнезе. Зажег свечи в большом канделябре. Мерцающий коварный свет пробуждал фантастические образы.
На дворе было уже совсем темно, когда он снял полотно с мольберта и поставил его в угол, повернув к стене. Зашел кардинал Алессандро Фарнезе (хотел что-то разнюхать?) в сопровождении Бембо, потом Вазари и Себастьяно дель Пьомбо, одетый в безукоризненную рясу. После объятий и приветствий Себастьяно обещал прийти утром и провести Тициана по станцам.
Он сдержал свое слово. Этот осмотр, обильно сопровождаемый теологическими и мифологическими объяснениями, чрезвычайно взволновал Тициана, Монах-художник с завидной легкостью и блеском объединял содержание фресок с историческими событиями. Он сообщил множество чудесных подробностей о «Диспута»[134] и «Пожаре в Борго», указал на идеи Платона относительно избранников в «Афинской школе» Рафаэля.
От волнения при виде этой великолепной работы Тициан не мог стоять и присел на скамью. Казалось, фреска гармонично вошла в него, завладев душой. Это произошло слишком просто и потому выглядело неправдоподобным. Он попробовал не поддаться обману и освободить себя от этого наваждения. В широкой, многоплановой композиции глаз не мог уловить ни единого диссонанса.
Себастьяно продолжал торжественно декламировать. Он расхаживал по комнате, указывая на фреску пальцем, словно учитель в школе. «Автором архитектурного проекта изображенной сцены, — говорил он, — был Браманте, и в знак признательности Рафаэль увековечил его здесь в образе Евклида: вот он вращает циркуль на доске в окружении греческих учеников с лицами Перуджино[135], Содомы[136] — закадычных друзей — и самого Рафаэля». Тициан изо всех сил старался не слушать его болтовни. «Согласно теориям греческого философа, художники и скульпторы не были достойны прославления наравне с гениями. Вот почему Рафаэль дал Платону и Аристотелю лица Леонардо и Микеланджело».
135
136