Теперь, когда даже шагов Лавинии не было слышно над головой, дом, казалось, стал длиннее и просторнее, особенно в его жилой части. Тициану хотелось доставить себе удовольствие и обойти в полутьме все комнаты, чтобы повсюду обнаружить чистоту и порядок. И все же при всем старании Лавинии большой дом был ей не по силам. Она непрерывно занималась работой, лишь изредка присаживалась на какое-нибудь кресло и в изнеможении глядела по сторонам.
Вернувшись из Мантуи в конце августа, Аретино прислал ему, как всегда, загадочную записку: наполовину предупреждение, наполовину приглашение, и Тициану пришлось написать ему целое письмо, чтобы объяснить, насколько он привязан к холсту «Мученичества», не будучи в силах оторваться от этой работы; художник умолял представить себе, как он почти обнаженный, ослабевший от жары, денно и нощно сражается, сидя верхом на стремянке, с кромешной тьмой на холсте.
На секунду показалось, будто кто-то постучал в дверь.
Аретино на сей раз не стал настаивать, да и погода по ночам была не та, чтобы куда-то торопиться и спорить с кем-то до хрипоты за стаканом вина. Как только позволит «Мученичество», Тициан немедленно сядет в карету и без оглядки помчится туда, где свежий воздух, в Кастель Роганцуоло.
В дверь постучали сильнее.
Он спустился со стремянки и, накинув на плечи рубаху, отодвинул щеколду.
С порога на него смотрела с очаровательной, но вызывающей улыбкой Джулия Фестина.
— Меня позвала ваша Лавиния, — торопливо проговорила она. — Я должна подняться наверх и привести в порядок ваши комнаты.
Тициан смотрел на нее во все глаза, не будучи в состоянии что-либо сказать, и только думал: «Случаются же чудеса вроде этого. Джулия Фестина нисходит в царство мертвых, дабы вырвать из вечного мрака христианскую душу».
— Здравствуйте, Джулия. Давно не виделись мы с вами. Как поживаете? — наконец выговорил он, протягивая ей ключ.
— Ничего. Помаленьку.
Даже это неожиданное появление женщины, которая, взяв ключ, тут же исчезла в глубине дома, не смогло разорвать и спутать нити мыслей и идей, полностью обращенных на «Мученичество». Но ведь было время, когда она разожгла его воображение и превратилась в «Магдалину»[161], одну из самых удачных его картин. Тогда же была придумана красивая сказка о булочнице из Риальто, появившейся, подобно богине, в замке Мантуи, где ее осаждали герцоги и синьоры, но она, во власти небесных чувств, даже не смотрела на них.
Тогда Джулия исчезла чуть ли не на следующий день так, словно художник чем-то обидел ее. Впрочем, может статься, муж, служащий Немецкого подворья, воспрепятствовал ее встречам с Тицианом? В беспокойстве он обратился к Джироламо Денте с просьбой разыскать ее, однако проходили недели, а на улице Портего, где она жила, ее больше никто не видел. Говорили, что она переехала в Каннареджо, на Рио Делле Барке; наверное, поэтому Тициан прекратил поиски, оставив надежду вновь увидеть ее.
Вечером Джулия ушла, даже не попрощавшись.
Ключ висел у двери. Стол был накрыт по-королевски: вино, вода в кувшине из муранского стекла, стаканы с гравировкой, голубая фарфоровая посуда, скатерть и салфетки из Фландрии, серебряные ножи. Кушаний не было. Лишь хлеб лежал в великолепно украшенной корзинке.
Тициан понял, что это злая насмешка, и горько усмехнулся.
«Джулия, чем я вас обидел?»
Присев к столу, он отломил кусок хлеба и обмакнул его в вино. Она была просто необходима ему теперь. Он желал слышать шуршание ее шелковых юбок, подобное шелесту садовой листвы, вдыхать исходивший от нее тонкий аромат.
Еще несколько дней он будет работать над «Мученичеством», а потом все-таки уедет в Кастель Роганцуоло, чтобы бродить по холмам и, раскинувшись на траве, глядеть в облака, медленно плывущие со стороны Кансильо.
«Что я вам сделал?»
К горлу подступил комок. «Мы еще поговорим об этом столе, — подумал он, — и ты скажешь, чем я тебя обидел».
161