Помпонио уселся перед отцом.
Лавинии повезло: вместо Джулии Фестины она нашла тихую и порядочную служанку, обладавшую всеми необходимыми качествами, и привела ее в мастерскую показать Тициану.
У служанки оказалось землистое лицо, прилизанные волосы и длинные руки. Зато на ней была нарядная одежда. Звали ее Катариной. Тициан с первого взгляда оценил степень ее сомнительной привлекательности и отвернулся к своим картинам, заявив, что если она хорошая хозяйка, то это не замедлит проявиться: пусть накроет стол так, словно к обеду приглашены Аретино и Сансовино. А что до умения готовить, то проверим при случае.
Лавиния со служанкой молча ушли.
После объяснения с Помпонио, которого все-таки заставили поехать в деревенскую церковь близ Местре, Тициан неуютно чувствовал себя с детьми, когда они собирались вместе. Ему казалось, что дети, хотя и любят его, не относятся, как к тирану. Целыми днями он пропадал в мастерской. Он начал работать над «поэзиями» для Филиппа II: «Диана и Актеон» и «Диана и Каллисто»[169], используя красный лак и накладывая поверх обнаженных тел белесую и голубоватую лессировку. Фигура Актеона, застающего Диану с подругами врасплох во время купания, получилась сразу и быстро. Гораздо большую трудность вызвала сложная группа женщин: захватив Каллисто, они раздевают ее. В поисках простоты и свободы движений Тициан пытался вспомнить все, что видел в Риме, и, желая узнать, заметны ли эти реминисценции — а вдруг все это лишь плод фантазии? — пригласил к себе Сансовино с намерением выслушать мнение многоопытного мастера. Правда, его смущала мысль, что друг, боготворивший греческий мрамор дворцов Пезаро и Гримани, придерживался иных идеалов. Однако не мог же он отвергнуть новые идеи относительно венецианской живописи.
Сансовино охотно принял приглашение. Тяжелой поступью, выпятив грудь, вошел доблестный художник и зодчий в мастерскую на Бири и, расположившись перед набросками обеих «поэзий», принялся изучать их сугубо по-тоскански: въедливо и с рассерженным видом; потом, указав на Актеона, молвил:
— Вы руководствовались творчеством Джулио Романо. Тому свидетельством арка на заднем плане. — Затем, перейдя к обнаженной Каллисто, произнес: — Этот ангел с кувшином мне что-то напоминает.
Тициан решил, что это были первые реплики, вслед за которыми завяжется разговор о цвете, пятнах и переливающихся красках леса, словом, о световых эффектах, но ничего подобного не произошло. «Думает, наверное, — решил он про себя. — Предпочитает поразмыслить; осторожный человек». Сансовино же хотел уйти от столкновений и разногласий. Ему было совершенно непонятно, что заставило друга отказаться от образующих прекрасную форму линий во имя прозрачного, расплывающегося цвета. Догадавшись о причине замешательства, Тициан попытался объяснить свою точку зрения:
— Прежде всего — освещение. Вы говорите: правила красоты? Конечно! Я влюблен в красоту; но если она не дает света, то и не имеет смысла. А тут, по-моему, все удачно сливается, сплавляется в этом лесу в предвечерний час.
Сансовино почесал в рыжей бороде и решительно заявил:
— Форма должна остаться. Освещение неспособно ее изменить.
Они остались каждый при своем мнении, не найдя общего языка.
Тициан мучился и страдал так, словно в голове угнездилась тень помешательства. В течение нескольких недель он отчаянно ссорился сам с собой. Необходим был другой собеседник. Вспомнив о критическом даре Аретино, художник пригласил его взглянуть на «Распятие»[170] для церкви Сан Доменико ин Анкона, над которым работал беспрерывно целый месяц.
Отяжелевший и ставший еще более медлительным, но по-волчьи зоркий и быстрый в суждениях, Аретино после долгого созерцания грозовых туч, сгустившихся на заднем плане, фигуры распятого Христа, озаренной вспышками света, и святого Иоанна с распростертыми руками разразился торжественным славословием.
Тициан, как бы уйдя в себя, слушал его с легкой душой.
— Однако не обольщайтесь, что другие поймут вас и последуют за вами по новому пути, — сказал Аретино. — Вы знаменитый художник. Филипп II мечтает заполучить вас всего. Люди повсюду будут передавать из уст в уста, что вы послали ему еще серию «поэзий», что вам платят в десять раз больше, чем другим. Пусть верят. Вы же не сходите со своего пути. Что вам досужие мнения венецианских магистратов и купцов? Пусть они не смущают и не сердят вас. Вы — это вы. Поступайте так, как подсказывает вам воображение, — он приблизился к Тициану, словно боясь, что кто-то может услышать, — и не обращайте внимания на Сансовино. Ему не дано понять суть венецианского освещения.
169
«