Друзья переглянулись. Тициану померещилось, будто он вновь переживает утро, когда во второй раз отправлялся в Аугсбург. Лагуна была точно так же освещена, и на воде такая же темная рябь. Только на сей раз, казалось, уезжал Аретино. Может быть, он собрался навестить одинокого императора в его монастыре св. Юста?
Прощаясь, они обнялись. В испещренных красными прожилками глазах друга Тициан увидел блеск, как будто зрачки его увлажнились. Он долго стоял у окна в мастерской и смотрел на удалявшуюся лодку, которая сначала направилась в сторону острова Сан Микеле, чтобы обогнуть течение, потом, изменив курс, скрылась в канале Мендиколи.
Это прощание обрело смысл спустя две недели, когда погожим утром на Бири появилась женщина из дома Аретино с известием о том, что накануне вечером, проходя по комнате, писатель вдруг пошатнулся и упал замертво.
Новые записи в «домашней книге»
Орацио делал в «домашней книге» записи по методе Франческо, но с большей точностью. Отец обучил его заносить в книгу сведения об оплате картин, копии писем, адресованных Филиппу II и синьорам, а также отмечать некоторые события в жизни мастерской и всего дома.
Он добросовестно все заносил в книгу, но, прежде чем сделать очередную запись, выслушивал указания отца, который единолично решал, что можно и нужно было записывать, и требовал держать некоторые дела только в голове, не перенося на бумагу. Например, доходы от мельниц в Ансонье и венецианских складов древесины принадлежали исключительно ему, а не семье.
Случаи же, когда Тициан сам открывал «домашнюю книгу», — можно было пересчитать по пальцам. Где-то в никому не известном месте он хранил свои сбережения, которые собирался употребить на нужные дела в нужное время.
Вопрос о пенсиях от императора и Филиппа II был все же слишком труден, чтобы можно было распутать его без помощи книги. Пришлось письменно сообщить Филиппу II факты, даты, цифры, с тем чтобы министры не обвинили художника в подлоге. Упорство победило. Миланская казна, прочел Тициан на одной из страниц, приняла решение о выплате. Но нападение на Орацио, отправившегося за деньгами, было чересчур тяжким происшествием, чтобы не сообщить о нем властителю.
Он прочитал: «Венеция, 12 июля 1559 года. Светлейшему королю. Злодеяния Леоне Леони[171], Вашего слуги, недостойного носить почетное имя кавалера и придворного скульптора… побудили меня обратиться к Вашему величеству с жалобой на него».
Выплату пенсии столько раз откладывали, что Орацио выехал в Милан без особой надежды на успех. Там, покоренный проявлением дружеских чувств со стороны Леони, прекрасно знавшего миланский двор и мошенников казначеев, он согласился остановиться в его доме. Собрав множество подписей на нотариальных бумагах, Орацио сумел получить наличными две тысячи скудо. Видя такие сокровища в руках простака, Леони решил убить его с целью завладеть деньгами. Он собрал за столом своих сообщников и, когда произносил тост, стоя с высоко поднятым в руке тяжелым кубком, внезапно обрушил этот тяжелый кубок на голову Орацио, после чего нанес ему несколько ножевых ударов. Сообщники тоже не сидели сложа руки, и лежать бы юноше в луже крови, если бы не его верный слуга, который с громким криком «Предатели!», обнажив шпагу, кинулся в гущу схватки. На его крики сбежались соседи, разняли дерущихся и оказали помощь раненому.
Орацио, подав в суд жалобу, возвратился в Венецию с перевязанными ранами и сумкой, полной денег. Со слезами на глазах Тициан встретил сына и, позвав хирурга Малькьостро, поручил ему умастить раны необходимыми снадобьями, после чего несколько раз заставил подробно рассказать о происшествии и продиктовал письмо, предназначенное Филиппу II.
Он полистал книгу и прочел: «Венеция, 12 июня 1555 года. Наша Лавиния обвенчалась со знатным гражданином Корнелио Сарачинелли из Серравалле; и дабы могла она жить сообразно своим достоинствам, мы положили за ней приданого 1400 венецианских дукатов. Наш сад на Бири был украшен цветами, и мы обедали вместе с родственниками и друзьями под навесом, как в былые времена».
Далее рукой Орацио было написано: «1558 год. Когда было вывешено „Мученичество святого Лаврентия“, народ во множестве сбежался поглядеть на него в Крозекьери; на воскресной мессе все благодарили и восхваляли отца за его работу».
171