Первые осенние туманы уже окутывали Венецию, когда 17 октября 1571 года в шесть часов вечера легкий корабль Джустиниани, посланный генералом Себастьяно Веньером, вошел в лагуну с ошеломляющей новостью: Священная лига победила в битве при Патрасе и Лепанто[190]. Неприятельский флот разгромлен. Моряки Джустиниани вывешивают на реях захваченные в жестоких сражениях трофейные турецкие флаги.
Тициан, дремавший в своем кресле перед свечой, стоящей на столе, не шелохнулся, когда восторженные крики разнеслись по узким улицам и над городом поплыл торжественный колокольный звон. Лишь глубокой ночью он приблизился к окну, привлеченный красным заревом на небе, и решил, что, наверное, случился большой пожар.
Но утром Вердедзотти сообщил прекрасную новость: Венеция торжествовала победу над неверными. Толпы ликующих людей переполняли остерии и таверны; на дверях многих лавок были надписи: «Закрыто по случаю турецкой погибели». Из тюрем выпустили должников в знак ликования. Сам дож собирался выйти на площадь Сан Марко, чтобы вместе с народом петь хвалебные гимны.
Молча, в глубокой задумчивости стоял Тициан в своей мастерской перед картинами, плохо слушая, что говорит Вердедзотти. Его не покинула апатия даже тогда, когда в первых числах ноября он узнал, что Совет Десяти поручил ему выполнить «Битву при Лепанто» для зала Библиотеки во Дворце дожей.
Тициан принял секретаря Совета Десяти сидя в глубоком кресле, с жаровней на коленях и, не поднимая головы, слушал магистрата; он кивнул в ответ, словно давая понять, что немедленно примется за эту восхитительную работу. Обещал, хотя твердо знал, что и пальцем не шевельнет. На мольберте его ждал терзаемый сатирами Марсий. Нужно было закончить торс этого гордеца, которого подвесили за ноги к дереву и мучили под аккомпанемент нежной музыки Аполлона.
Якопо Страда уезжал в Мюнхен на службу к герцогу Баварскому. Перед отъездом он познакомил Тициана со своим преемником, ворчливым человеком небольшого роста в очках по имени Стоппьо. Художник с купцом не поняли друг друга; их взаимная скупость неизбежно привела бы к разрыву, если бы Стоппьо внезапно не умер. Тициану сообщил об этом некто Бракьери, богатый торговец, сумевший в течение считанных недель затмить своей щедростью неприятные воспоминания о предшественнике. Правда, Бракьери платил меньше усопшего коллеги, но зато постоянно радовал Тициана всевозможными подарками: старое сиенское вино, каштаны из Фельтре, оливковое масло с Азольских холмов. Художника поражало все это изобилие подношений, и он то и дело принимался разыскивать какой-нибудь забытый набросок, который Бракьери немедленно прибирал к рукам и тут же расплачивался. Так, например, за двадцать два дуката он приобрел альбом с видами Вальбеллуны, с набросками долины Мис и замка Лентьяни. Невозможно перечислить все, что интересовало Бракьери. Он искал старинный мрамор и просил, чтобы его свели с капитанами морских кораблей, совершавших рейсы в порты Востока.
Как-то утром Тициан позвал к себе Орацио.
— Мне нужно встретиться с падре Альфонсо, ректором Фрари. Скажите, чтобы соблаговолил прийти ко мне.
Святой отец появился на пороге мастерской с таким видом, словно просил милостыню.
Его острое лицо и хитрые, как у лисы, глаза насторожили Тициана. Падре выслушал просьбу старого художника похоронить его после смерти в капелле Распятия в обмен на «Пьету»[191] — четыре фигуры, выполненные для церковного алтаря. Тициан просил монаха передать его просьбу капитулу. В случае если ответ будет отрицательным, он обратится к своим доверенным людям в Пьеве.
Падре Альфонсо пообещал Тициану, что монахи благосклонно отнесутся к просьбе принять под сень божью доброго христианина, и говорил об этом так, словно речь шла о желании художника еще при жизни удалиться от мирской суеты, избрав для себя монастырское одиночество. Разумеется, было бы счастьем служить обедни, исповедоваться, причащаться, а после этого в трапезной рассказывать притихшим монахам, может быть в последний раз, о чудесах живописи и о своих секретах.
Спустя несколько дней после этого визита Джироламо и Орацио с помощниками установили в мастерской большой холст для «Пьеты».
190
191