— Если я ответил на него один раз, значит, я уже ответил на него сто раз.
— Старина ветчина с яйцами, — взорвался первый шут, — ты ответил на вопрос пять миллионов двести семьдесят одна тысяча девять раз. Черт возьми. Отвечай еще раз.
— Зачем?
— Потому что ты должен. Pot au feu [88]. Это наша жизнь, и мы должны ее прожить.
— Ты называешь это жизнью? Все время делать одно и то же? Говорить одно и то же? Подмигивать девушкам и не иметь возможности продвинуться ни на шаг дальше?
— Нет, нет, нет, мой миленький. Не задавай лишних вопросов. Это заговор, которому мы не смеем противиться. Каждый человек живет такой жизнью. Все люди только и делают, что изо дня в день повторяют свои слова и поступки. Спасения нет.
— Почему нет спасения?
— Я не смею тебе этого открыть. Не смею. Vox populi [89]. Все, кто задавал такие вопросы, исчезли. Это заговор. Я боюсь.
— Боишься чего?
— Наших хозяев.
— Что? Мы кому-то принадлежим?
— Si. Ach, ja! [90]Все мы, юный мутант. Реальности не существует. Не существует ни жизни, ни свободы, ни воли. Черт возьми. Неужели ты не понял? Мы все… Мы все персонажи из книги. Когда кто-то читает книгу, мы исполняем наши пляски; когда книгу берут в руки еще раз, мы начинаем танцевать снова. Е pluribus unum [91]. А правильно ли хоронить ее по-христиански, ежели она самовольно добивалась вечного блаженства?
— Что ты такое говоришь? — в ужасе выкрикнул Гельсион. — Мы что, марионетки?
— Отвечай на вопрос.
— Если нет свободы, нет свободной воли, почему же мы тогда с тобой сейчас вот так разговариваем?
— Тот, кто читает эту книгу, задумался о своем, моя столица Дакоты. Idem est [92]. Отвечай на вопрос.
— Не стану. Я собираюсь восстать. Я больше не буду плясать на потеху наших хозяев. Я найду лучшую жизнь… Я найду реальность.
— Нет, нет! Это безумие, Джеффри! Cul-de-sac! [93]
— Нам нужен храбрый лидер. Остальные последуют за нами. Мы разобьем вдребезги заговор, который сковал нас цепями несвободы!
— Это невозможно. Не лезь на рожон. Отвечай на вопрос.
Вместо ответа Гельсион взял свою лопату и со всей силы треснул первого шуга по голове, который, казалось, этого даже не заметил.
— А правильно ли хоронить ее по-христиански, ежели она самовольно добивалась вечного блаженства? — спросил он.
— Восстание! — завопил Гельсион и снова ударил шуга лопатой по голове.
Шут запел. Появились два джентльмена. Один из них сказал:
— Неужели он не сознает своей работы, что поет за рытьем могилы?
— Восстание! Следуйте за мной! — выкрикнул Гельсион и с размаху ударил джентльмена лопатой по голове. Тот, казалось, этого даже не заметил. Он болтал со своим другом и первым шутом. Гельсион метался, словно дервиш, нанося бесконечные удары лопатой. Один из джентльменов поднял череп и начал философствовать по поведу какого-то человека по имени Иорик.
Появилась похоронная процессия. Гельсион атаковал и ее — он бросался из стороны в сторону, неуклюже вертелся вокруг собственной оси, двигаясь точно во сне.
— Прекратите читать книгу, — кричал он. — Выпустите меня с ее страниц. Вы слышите? Прекратите читать книгу! Лучше мне оказаться в собственном мире. Отпустите меня!
Раздались оглушительные раскаты грома, словно кто-то с шумом захлопнул книгу. А в следующее мгновение Гельсион уже перенесся в третий пояс седьмого круга Ада Четырнадцатой Песни «Божественной Комедии», где согрешившие против искусства были наказаны тем, что «на них медленно спадал дождь пламени, широкими платками, как снег в безветрии нагорных скал». Там Гельсион отчаянно вопил и доставил кому нужно достаточно удовольствия. Только после этого ему было позволено сочинить свой собственный текст… и он создал новый романтичный мир, мир своих грез.
Он был последним человеком на Земле.
Он был последним человеком на Земле — и он выл.
Холмы, долины, горы и реки — все это принадлежало ему, и только ему, а он выл.
Пять миллионов двести семьдесят одна тысяча девять домов готовы были предоставить ему свой кров, он мог лечь в пять миллионов двести семьдесят тысяч девять постелей. Он мог войти в любой магазин. Все драгоценности мира были в его распоряжении: игрушки, инструменты, развлечения, роскошь; все, что необходимо для жизни, — все принадлежало последнему человеку на Земле, который выл.
Он вышел из загородного особняка в Коннектикуте; с отчаянным воем перебрался в Вестчестер; продолжая выть, побежал на юг вдоль бывшего шоссе Хендрика Хадсона; воя, пересек мост и попал в Манхэттен; не забывая выть, помчался в центр города мимо одиноких небоскребов, универсальных магазинов, увеселительных заведений. С оглушительным, нечеловеческим воем он несся по Пятой авеню и на углу Пятидесятой улицы увидел человеческое существо.
Она была живая, она дышала — красивая женщина, высокая, с коротко подстриженными темными волосами и стройными длинными ногами. На ней была белая блузка, тигровые бриджи и патентованные кожаные сапожки. В руке она держала ружье. На боку у нее был прикреплен револьвер. Она ела жаркое с помидорами прямо из банки и изумленно таращилась на Гельсиона.
— Я думала, что я последнее человеческое существо на Земле, — сказала она.
— Ты последняя женщина, — взвыл Гельсион, — А я последний мужчина. Ты случайно не зубной врач?
— Нет, — ответила женщина, — Я дочь несчастного профессора Филда, который с самыми лучшими намерениями задумал поэкспериментировать с ядерным распадом, но эксперимент не получился, и в результате все человечество, за исключением тебя и меня, исчезло с липа земли. Причина, вероятно, заключается в том, что в наших организмах произошли какие-то необъяснимые и загадочные мутации, сделавшие нас не такими, как все, — мы последние представители старой цивилизации и первые представители новой.
— Разве твой отец не научил тебя зубоврачебному делу?
— Нет, — ответила она.
— Тогда одолжи мне на минутку свое оружие.
Девушка вынула из кобуры револьвер и протянула его Гельсиону, которого все время держала под прицелом своего ружья. Гельсион взвел курок.
— Жаль, что ты не зубной врач, — сказал он.
— Я красивая женщина, коэффициент моего умственного развития сто сорок один, что гораздо важнее для возникновения новой расы прекрасных людей, которые будут владеть новой зеленой Землей, — сказала она.
— С моими зубами это невозможно, — взвыл Гельсион.
Он приставил курок к виску и вышиб себе мозги.
Когда он пришел в себя, голова раскалывалась. Он лежал на выложенном плитками возвышении, рядом со стулом, а его ушибленный висок касался холодного пола. Мистер Аквила появился из-за свинцового экрана и включил вентилятор, чтобы освежить воздух.
— Браво, почки с луком, — весело сказал он. — Последнее ты придумал самостоятельно, да? Не нуждался ни в чьей помощи. Meglio tarde che mai [94]. Правда, ты с таким грохотом и так неожиданно свалился, что я не успел тебя поймать. Черт возьми.
Он помог Гельсиону подняться и провел его в кабинет, где усадил в бархатное кресло и дал в руку рюмку с коньяком.
— Отсутствие наркотиков гарантировано. Noblesse oblige [95]. Только самый лучший spiritus fiumenti [96]. Ну что, обсудим, чего нам удалось добиться? Господи.
Мистер Аквила уселся за свой рабочий стол, по-прежнему очень бодрый и грустный. Ласково посмотрел на Гельсиона.
— Человек живет в соответствии со своими решениями, n’est-ce pas? — начал он. — Согласимся с этим, oui? В течение жизни ему приходится принять пять миллионов двести семьдесят одну тысячу девять решений. Peste! [97]Это простое число? N’importe [98]. Ты со мной согласен?
Гельсион кивнул.
— Итак, кофе с булочками, именно мудрость этих решений и определяет, стал ли человек взрослым, или он до сих пор ребенок. Nicht wahr? Malgrd nous [99]. Но человек не может начать принимать взрослые решения, пока он не очистится от детских фантазий. Черт возьми. Эти фантазии. Они должны исчезнуть.