– А родители знали об этом?
– Они не знали абсолютно ничего. Я все от них скрывала, старалась защитить их от этого кошмара. Прежде, чем я продолжу, я хочу кое-что уточнить. Пинхас родился с неспокойной душой. Никто в доме не причинял ему никакого вреда, никто его не оскорблял, и никто его не трогал. И вот еще что важно – он был таким не всегда. Бывали периоды, когда он находился в приподнятом настроении духа, помогал отцу в прачечной, пел псалмы перед наступлением субботы. У него было несколько друзей – вполне приличных ребят, которых он приводил к нам домой смотреть телевизор. Иногда он мог просто так, безо всякой причины, купить маме золотой браслет, а отцу – талес[17] с серебряными кистями, чтобы он мог похвастаться своим сыном в синагоге. Но когда он слетал с катушек, тут уж ничего нельзя было поделать.
– Когда ему исполнилось семнадцать, родители предложили ему пойти в морское кадетское училище в Акко, и он согласился. Ему там даже понравилось. Он был физически крепок, каждый день отжимался и подтягивался, и был выше всех в семье на полторы головы. Ему надоело в нашей маленькой квартирке. И я ему тоже надоела. Он начал встречаться с девушками, которые бегали за ним табуном. Так что я была ему больше не нужна.
– Когда он уехал в Акко, я вздохнула с облегчением. Но тело мое ничего не забыло. У меня начались боли в животе, проблемы со сном, и я стала плохо учиться. Дьявол исчез, но для меня ничто не изменилось. Я никак не могла войти в привычную колею. Мой гнев на себя разросся до чудовищных размеров. Когда мне было пятнадцать, Пинхас ушел служить во флот. Он хотел быть морским десантником, подводником, плавать на ракетных катерах, но его никуда не взяли. Видимо, несмотря на его незаурядные интеллектуальные и физические способности, психологические тесты, которые обязательно нужно было проходить, чтобы попасть туда, выявили его проблемы. В конце концов он прошел специальные курсы и служил механиком на судоремонтной верфи. Он нашел себе девушку из Хайфы, которая втюрилась в него по уши и переехал жить к ней. Однажды он приехал домой на выходные. Я пыталась вести себя как обычно, но мне это не удалось – я все еще не могла равнодушно видеть его лицо. Я пошла ночевать к подруге, что делала теперь всякий раз, когда он приезжал (это, к счастью, случалось довольно редко). Папа с мамой принялись ругать меня за то, что я так себя веду, и пошло-поехало. Я больше не могла терпеть и написала маме письмо, в котором рассказала все, что произошло между Пинхасом и мной.
– Какая смелость! А вы молодец. И что же мама, поверила она вам?
– Еще как поверила! Ни секунды не сомневалась. Сразу же все рассказала отцу, который тоже всему поверил. Я помню все, словно это случилось вчера. Мы долго сидели втроем вокруг стола и молчали, а потом папа встал и сказал, что пойдет в полицию.
– И пошел? – спросила Сиван, отказывающаяся верить, что они обратились в полицию. Если она все поняла правильно, это случилось больше тридцати лет назад. Кто в то время обращался в полицию с подобными жалобами? Никто! Кто мог подумать о моральной поддержке жертвы? Такое поведение просто замалчивалось, и все продолжали делать вид, что ничего не случилось.
– Да, пошел и заявил в полицию, что его сын насиловал сестру. Я думаю, это был первый подобный случай в истории Израиля.
– И что случилось потом?
– А ничего. Все постепенно рассосалось. Полиция никуда не торопилась. Пинхаса даже не разу не вызвали. Нам позвонили только раз, задали несколько вопросов, и все. Мы, конечно, не решились спросить Пинхаса, что происходит – боялись, и были рады, что он теперь далеко. Через несколько лет я навела справки, и узнала, что дело закрыто связи с тем, что Пинхас не представляет угрозы для общества. Когда случилось то, что случилось, скоро я вам об этом расскажу, выяснилось, что дела нет вообще. Видимо, его просто выбросили в мусорную корзину.