В начале февраля состояние Айи ухудшилось. Она попрощалась со своими дочерьми и теперь большую часть времени была поглощена своими болями. Ее положили в больницу «Ихилов» в Тель Авиве, где было специальное отделение для больних раком легких, и она попросила, чтобы никто, кроме мужа, включая и ее дочерей, ее не навещал. Ей хотелось, чтобы они запомнили ее такой, какой она была, когда все было в порядке. Сиван понимала ее. Ведь она была королевой красоты и хотела остаться такой в их памяти навсегда. Но Бамби не приняла этого. Несколько раз она пыталась убедить отца взять их с собой, но он отказался. Он продолжал работать и поначалу ездил в Тель Авив три раза в неделю, но потом, когда на центр страны начали падать «Скады», он стал навещать Айю лишь раз в неделю. Потом им сказали, что Айя уже никого не узнает, ничего не чувствует, постоянно получает морфий, и что близится конец. В это время весь Израиль говорил только о «Скадах» – химическая боеголовка или не химическая, будет множество жертв или нет.
Бамби с каждым днем становилась все более разочарованной и взволнованной.
– Послушай, – сказала она однажды. – Я больше не могу терпеть такое отношение к нашей матери. Меня мучают угрызения совести. Я не сплю по ночам. Она лежит в больнице одна, а я сижу тут на своей толстой заднице и ничего не делаю. Хватит! Я поеду навестить ее! Если хочешь, можешь поехать со мной, – и она плотно сжала губы с таким выражением, что Сиван не сомневалась: даже «Скад» с химическое боеголовкой, упавший на ее пути, не в силах остановить ее.
– Ты права, – Сиван почувствовала облегчение. – Мы должны навестить ее. Она наша мама. Я тоже думаю, что это неправильно. Я тоже все время волнуюсь. Она борется за жизнь из последних сил, а мы не с ней. Так не должно быть.
Сиван получила увольнительную, и они вдвоем с Бамби отправились на автобусе в Тель Авив. На плече у каждой – противогаз в картонной коробке, который был теперь у каждого, а на спине у Бамби – гитара. Движение в Тель Авиве было менее оживленным, чем обычно, но так как они бывали здесь не часто, они не почувствовали особенной разницы. Напротив, несмотря на то, что первые обстрелы Израиля уже состоялись, все учреждения работали как обычно. Когда они зашли в палату, где лежала Айя, Сиван поначалу показалось, что они опоздали. Дыхание Айи было едва различимым, все лицо закрывала прозрачная маска, подключенная к кислородному баллону, а тело с посеревшей кожей опутано многочисленными трубками. Глаза матери были закрыты, а руки вытянуты по сторонам тела, более худого, чем у Бамби.
Сиван и Бамби переглянулись. Бамби прикусила нижнюю губу, а Сиван часто-часто заморгала, чтобы убрать навернувшиеся на глаза слезы. Разница между тем, как Айя выглядела когда ее увозили в больницу и сегодняшним днем, была чудовищной.
Сиван опомнилась первой.
– Мама! Мамочка! – позвала она, наклонившись к ней.
– Давай сядем рядом и возьмем ее за руки, – предложила Бамби. – Так она почувствует, что мы здесь.
Они поставили стулья по обе стороны кровати и зажали руки Айи между своими ладонями. Ее руки не были холодными. Кровь все еще струилась в этом больном, измученном теле.
– Мамочка, – прошептала Сиван, – Ты помнишь, как ты любила слушать группу «The Mamas & the Papas»[31], когда мы были маленькими, и особенно песню «Помечтай обо мне»? Бамби принесла гитару, чтобы спеть тебе все песни, которые ты любишь. Давай сделаем маленький концерт.
Легкое пожатие руки дало Сиван понять, что мама слышит их.
– Ты почувствовала? – спросила Сиван, и Бамби утвердительно кивнула.
Сиван сжала руку матери покрепче и погладила ее другой рукой. Ей было важно, чтобы мама чувствовала их присутствие всеми доступными способами. Чтобы когда придет пора уходить, она была окутана их прикосновениями, голосами, запахами. Если у нее самой будет дочь, то в назначенный судьбой час она обязательно будет рядом. В этом Сиван была абсолютно уверена. Может Бамби и не хочет иметь детей, но она точно хочет дочь. Ее уменьшенную копию, только более красивую, более умную и гораздо более уверенную в себе. Девочку, сотканную из солнечного света и морской пены. Девочку, которая подарит ей вечную жизнь, потому что она будет продолжать жить в ней. Девочку, с которой она однажды перешагнет рубеж без колебаний и страха, с радостью и любовью, потому что она будет знать, что оставляет после себя на земле что-то доброе и прекрасное.
Бамби взяла в руки гитару, и они запели песни, которые их мать особенно любила – Бамби вела своим тренированным голосом, привычным к пению на публике, а Сиван подпевала ей как могла – а Айя время от времени реагировала слабым пожатием руки. Когда в палату вошла медсестра с очередной проверкой и попросила их выйти, они обняли и поцеловали свою мать и обещали вскоре вернуться. Они сказали ей, что она всегда с ними, что они любят ее, что она замечательная мать, которой они очень гордятся и пожелали скорейшего выздоровления и возвращения домой. Она должна бороться до конца и победить, потому что ее возвращения ждут не только они с отцом, но и Долев и весь кибуц. Они произносили эти слова, а сами прекрасно знали, что у их матери нет ни единого шанса. Уходя, они поблагодарили медсестру, и она ответила им с сильным русским акцентом: «Вы – прекрасные дочери. Хорошо, что вы пришли навестить свою маму. Очень хорошо». В этой фразе, сказанной совершенно чужой им женщиной, было что-то, что заставило их чувствовать себя увереннее, будто в ней содержалось свидетельство их искренней любви к матери, которое искупало их поведение в течение последних недель, когда они прислушивались к словам чужих людей, а не к зову собственного сердца.
31
Американский квартет, состоящий из двух певцов и двух певиц. Просуществовал с 1965 по 1968