Не знал Иван Щегольков о том, что в ту самую минуту, когда он упал на лесной опушке, за ним из-за спаренного соснового ствола наблюдали две пары глаз людей в гражданской одежде.
— Это наш, свой человек! — Издали осматривая упавшего, сурово сказал один из них, что был постарше, своему напарнику. — Однако он ранен… Готовь плащ-палатку, малый. Понесем в расположение и доложим командиру. Вызывай Карнача. Почем знать, в каком он состоянии… Видишь, не двигается. Да и дело у него к нашему командиру, видно, неотложное, срочное…
Щегольков не почувствовал, как из его рук взяли автомат, вынули из-за пояса ручные гранаты-«толкушки» и самого его куда-то понесли. Пришел он в себя лишь тогда, когда посторонние, не совсем деликатные в движениях, руки шарили по его карманам и снимали полевую сумку старшины. Напрягаясь, посмотрел слепнущими глазами и увидел вокруг себя несколько человек в знакомой ему партизанской форме с красными бантами на лацканах разнообразных тужурок.
— Вы — партизаны! — сказал он ясно, с трудом выговаривая слова плохо слушающимся языком. — Я — советский разведчик. Шел к поляне «Черный кристалл». Мне нужен командир отряда Бородач… Очень, очень нужен. Поспешите, боюсь, что не дождусь…
— Это и есть поляна «Черный кристалл», квадрат «сорок один». Я — командир отряда, — почему-то тихо ответил стоящий перед Щегольковым человек с поджарой фигурой, продолговатым, темным от солнечного загара лицом и густой шапкой синевато-белых волос на гордо посаженной голове. На симпатичном его лице, под красиво изогнутым носом, плавной линией темнели тщательно стриженные рыжеватые усики.
— Вы как божий одуванчик, — с трудом улыбнувшись, сказал Щегольков. — Волосы, волосы у вас… А у меня — огнем горят красно-рыжие… — И действительно: верхняя часть почти круглой головы командира напоминала в последней стадии цветения шар перезревшего одуванчика.
— Не скажи… — усмехнулся командир.
Щегольков почувствовал прилив свежих сил и какую-то томность во всем теле.
— Покажите удостоверение личности. Партбилет… Иначе, — слабым движением руки он полез за пазуху и неожиданно для всех его окружающих вынул гранату «лимонку», зацепив пальцем кольцо предохранительных усиков.
— Не балуй, разведчик! — строго сказал командир. — Будет тебе и белка, будет и свисток. Смотри! — он поднес к глазам Щеголькова документ с фотокарточкой.
— Спасибо. Теперь верю, что у своих. А вы командир партизанского отряда? В этой сумке — карта. На ней — важные сведения. Нужно срочно передать их командиру дивизии генералу Чавчавадзе. Вы знаете диапазон волны, позывные?
— Нам все известно… Сведения уйдут немедленно. Как зовут-то тебя, разведчик? Сейчас тебя отнесут в санчасть. Еще будешь молодцом…
— Ваня… — прошептал разведчик и замолчал, потеряв сознание. Синюшная бледность с желтизной стала пятнами покрывать его лицо.
— Доктор! Доктор! — заволновался командир, наклоняясь над Щегольковым.
Подбежавшая миловидная женщина-врач опустилась на колени и взяла вялую руку Ивана Щеголькова, стараясь чуткими кончиками пальцев уловить биение пульса.
— Ему уже ничем не поможешь… Он мертв, товарищ командир.
— Похороните с воинскими почестями солдата, — проговорил дрогнувшим голосом командир, проводя по лицу ладонью. — Начштаба! Срочно готовьте закодированную радиограмму в два адреса: генералам Фалееву и Чавчавадзе. Все…
Потом добытые сведения вызовут цепную реакцию в войсковых штабах, прямо или косвенно затрагивая незримыми волнами весь передний край обороны и тылы армии генерала Фалеева. И все это отзовется, грянет в нужную минуту грозной симфонией противодействия вражеским замыслам. Новый же начальник дивизионной разведки капитан Ильин, не зная в лицо погибших разведчиков, против их фамилий поставит крючок вопросительного знака, и эти сведения, минуя ПСД[1], попадут в строевую часть, где соответствующие лица в графе «пропал без вести» черкнут короткую, привычную запись.
А генерал Чавчавадзе, лично знавший разведчиков, усомнится в их гибели и скажет: «Подождем. Бывали вести и похуже…»